— Что-то подобное этому, — сказал Мечников, — потому что в действительности ни там, ни там ничего существенного нами не сделано.
— Быть профессором, да еще у придирчивых японцев... простите, не каждому дано, — заметил Кравчинский.
— Все это в прошлом, Сергей Михайлович, — вздохнул Мечников.
Сын помещика, исключенный из университета за радикальные взгляды, эмигрант, активный сподвижник Гарибальди, получивший в бою при Вольтурно тяжелое ранение, Мечников некоторое время сотрудничал в «Колоколе», путешествовал по Дальнему Востоку, преподавал в Токийском университете. В последнее время жил во Франции, часто приезжал в Швейцарию...
— Как вам здесь, не очень допекают? — спросил после паузы Лев Ильич. — Не заглядывает всевидящее око?
— Вынюхивают, но пока что тихо. Допекаем сами себя. Сидим, заслонившись высокими горами, и — видите — оплакиваем погибших.
— Тягостна судьба эмигранта. Чувствуешь себя лишним человеком на свете. Все видишь, все понимаешь, что происходит, а сделать ничего не можешь.
— Положение, будь оно трижды неладно. Иногда находит такая тоска, такое ко всему безразличие, что руки опускаются. Но не нам унывать! Нет! — добавил твердо. — Это положение и обязывает, требует особой выдержки, настойчивости. Ведь Герцен доказал, что и отсюда, из-за границы, из эмиграции, можно бить по цели.
— Вы, вероятно, знаете, я сотрудничал с Герценом. Скажу откровенно: такое наступление, такие выстрелы, хотя они бывают и точными, но не всегда наносят чувствительный удар. «Колокол» гремел, но слышали его далеко не все, главным образом интеллигенты. Это локальное наступление, бой местного значения.
— Одно из главных назначений артиллерии, — сказал Кравчинский, — сделать пробоину в обороне противника. Неважно, откуда бьет орудие, — часто оно стреляет со скрытой позиции, важен результат. По-моему, «Колокол» все же взбудоражил самодержавную машину.
— Будоражение, дорогой друг, быстро устраняется, и машина действует, перемалывая наши судьбы, наши кости. «Колокол» отзвонил, а в России процесс за процессом, этап за этапом, могила за могилой. Что ни говорите, а сабля Гарибальди, пуля Гарибальди куда сильнее!
Они шли, не обращая внимания на вечернюю суету, обоим была приятна встреча.
— Я не против пули и меча, однако убеждаюсь, что этого мало. Не всех можно уничтожить физически, — возразил Мечников.
— Имею в виду прямых виновников народных страданий, — продолжал Кравчинский. — Походы Гарибальди закончились, Балканская война тоже, но общий наш враг остается, и бить его надо.
— Какие же конкретные предложения?
— Что мы можем в современных условиях? Наши действия очень ограничены. Я взялся за литературу. Думаю написать кое-что из нашей практики. Кстати, — Кравчинский остановился, — вы много ездите, знакомы с писательскими кругами — не смогли бы порекомендовать для перевода на русский что-либо достойное? Имею договоренность с одним журналом.
Мечников ответил не сразу.
— Есть такой роман, Сергей Михайлович, — сказал наконец. — Великолепное произведение. «Спартак». Его написал мой друг, гарибальдиец Рафаэлло Джованьоли. Роман пользуется у читателей огромной популярностью. Вернусь домой — могу переслать. Вы читаете по-итальянски? Вот и хорошо. Книга заслуживает того, чтобы ее знали наши соотечественники.
— Буду весьма благодарен. Если роман нравится вам, то, конечно, он найдет внимательного читателя. Присылайте, сразу же возьмусь за перевод.
Они ходили несколько часов, немного устали, у Мечникова разболелась нога, пришлось проститься. Сергей проводил его до гостиницы и, обрадованный такой неожиданной и приятной встречей, вернулся домой.
«Спартак» произвел на Кравчинского глубочайшее впечатление. Судьба рабов Древнего Рима вызывала в нем и жгучую ненависть к угнетателям, и восхищение непокоренностью и отвагой обреченных на вечное рабство, на неминуемую гибель. Что-то близкое было в судьбе этих людей. И героическая смерть вождя восставших воспринималась не как конец всему, а как призыв к новым и новым выступлениям.
Работа над переводом шла хорошо, хотя не так быстро, как хотелось. Любатович, которая благодаря Сергею за это время несколько углубила свои познания в итальянском, уже переводила сама, потом они вместе садились, читали, правили и отдавали Фанни переписывать. Дело было хлопотное, на него ушли все осенние, а потом и длинные зимние вечера, однако Сергей целиком отдавался переводу, считая его единственным полезным делом, которым он теперь занят. Списался с Благосветловым, всячески расхвалил роман, — Григорий Евлампиевич охотно согласился печатать «Спартак» в своем журнале, даже просил побыстрее прислать хотя бы часть сделанного.
— Этот перевод полезнее всех моих писаний, — говорил Кравчинский.
— Зачем же такая жертва, Сергей? — в шутку спрашивала Эпштейн. — Ведь в свое время вы так гордились своими сказками.
— А вы даже плакали, читая их, — в тон ей парировал Сергей Михайлович. — Время, Аня, большая сила. Оно все ставит на свои места.
