В бурном воображении Кравчинского уже вырисовывались новые Спартаки. Вспомнилось, какое огромное впечатление произвел на него Рахметов. Именно он, Рахметов, и повел его «в народ», в среду простых людей...
Тесная, неуютная комнатка на Террасъерке гудела грозным гулом возбужденной толпы, боевыми призывами, бряцанием оружия. Холодный, голодный Сергей мечтал: написать бы такую вещь! Разве нет героев, чья жизнь достойна песни, легенды, поэмы! Те же Осинский, Лизогуб. Пусть они не совершили каких-либо особых подвигов, не были полководцами или вождями восстаний, но их жизнь, короткая, яркая, как вспышка молнии, могла бы осветить путь другим, стать образцом для тех, кто борется против самодержавной мглы... Будет время — он непременно напишет, он расскажет об этих апостолах правды и справедливости.
...А вести из отечества поступали самые разнообразные — и волнующе радостные, и печальные, трагические. Радостных становилось все меньше. Единственная за последнее время — покушение на Александра II. Товарищи небольшими группами разъехались в Крым, Одессу, Москву, чтобы подорвать поезд, в котором, как предполагалось, самодержец будет возвращаться из Ливадии. Тиран случайно избежал смерти. Но всем — и правящим, и простолюдинам — стало ясно, что борьба продолжается, что никаким процессам, репрессиям, пыткам не остановить ее.
Кравчинский жил под впечатлением этого события, ставшего сенсацией чуть ли не на весь мир. Он интересовался подробностями, откликами, комментариями. И тут же одно за другим начали поступать известия о новых арестах. Схватили Квятковского, давнего друга, опытного подпольщика... В одном из сообщений говорилось об окончательном расколе «Земли и воли». Вместо одной партии возникли две группы — «Народная воля» и «Черный передел»... Действительно, черный... Черная страница в их истории... Как же теперь обернется дело? Скоро ли вспомнят о нем и вызовут на родину?..
В середине января нового, 1880 года пришло известие о разгроме типографии. Писали, что это был настоящий бой! Группка печатников несколько часов отстреливалась, сдерживала натиск большого отряда полиции и солдат. Жертвы были с обеих сторон. Несколько товарищей погибли, среди них и таинственный Птица. Когда солдаты ворвались в помещение, он покончил с собой...
А спустя несколько дней, в начале февраля, мир потрясло событие, которое вынудило задуматься над собственной судьбой не только русского монарха. В Зимнем дворце, в резиденции, в самом логове царя и его присных, произошел взрыв. Газеты на все лады расписывали, комментировали происшествие. Одни — сочувственно, другие — просто, без лишних слов, третьи — всячески поносили нигилистов-террористов и их вдохновителей из I Интернационала.
Обеспокоенный событиями Бисмарк начал предлагать свои услуги царизму в борьбе с революционерами. Европа с удивлением смотрела на отсталую, мужицкую восточную империю, где, несмотря на поголовные репрессии, на Сибирь, все более учащались взрывы, выстрелы, направленные против самодержавной власти.
«Народная воля» специальной прокламацией (изложение ее опубликовала «Трибюн де Женев») сообщала, что покушение — дело Исполнительного комитета «Народной воли», что на этот раз монарху удалось снова избежать смерти, но что она неотступно будет преследовать его, пока не поразит; борьба не прекратится до тех пор, пока власть не будет вырвана из кровавых лапищ царизма и передана народу.
...С приближением ранней весны теплый ветерок надежды повеял в среде русских эмигрантов.
Неожиданно приехал Морозов. Исхудавший, утомленный, но бодрый духом... Он был рад встрече с Ольгой (она вот-вот должна была стать матерью), с друзьями, с ним, Сергеем.
Кравчинский обнимал товарища — Морозик был для него сейчас самым дорогим человеком, — расспрашивал о новостях, о друзьях, о Петербурге.
— Свирепствуют, Сергей, как взбесившиеся, — рассказывал Николай. — Империя словно на осадном положении. Генералы-губернаторы дали царю обещание искоренить крамолу. А мы в ответ, — добавил весело, — искоренили губернатора Кропоткина, возможно, и еще кое-кого из сановников недосчитается самодержец.
— А как Плеханов? — спросил Кравчинский.
— Никак не может примириться с одиночеством, в котором оказался после Воронежского съезда. Вообще произошло странное. Мы, народовольцы, ехали туда с чувством страха, ожидали разгрома, а получилось наоборот. Почти все приняли нашу программу, Жорж оказался в изоляции и в знак протеста покинул заседание.
— Амбиции в нем всегда было более чем достаточно, — заметил Сергей.
— Очень жаль, что он откололся. Горестно было смотреть на его удаляющуюся фигуру. Фигнер не выдержала, закричала: «Остановите его, остановите!»
— Да, печально слышать такое, — сказал Кравчинский. — Но каждый свободно выбирает свой путь.
— Как с химическими опытами? — вдруг поинтересовался Морозов.
Кравчинский зло посмотрел на него.
— Вам только нужна была причина, чтобы отправить меня, — сказал.
