— Напрасно ты так, Сергей. Товарищи переживают за тебя. А то, что тобою сделано, пригодится. Поверь мне — пригодится. Скажу тебе строго доверительно, — он приблизился к Кравчинскому и перешел почти на шепот, — смертный приговор, вынесенный нами Александру Второму, будет приведен в исполнение. Непременно. В Петербурге над этим работает особая группа. Нам удалось привлечь инженера Николая Кибальчича... разрабатывается детальный план нового покушения.
— И в такое время меня лишают возможности быть там! — горячился Сергей. — Это бессмыслица.
— Бессмыслицей было бы сейчас твое появление в Петербурге. Адриан, твой сообщник по Мезенцеву...
— Да, кстати, это точно?.. Кто сообщил?
— Тебе должно быть известно, кто. Клеточников.
Клеточников! Вот уж сколько лет пользуются они его услугами. Агент среди агентов. Позавидуешь отваге и выдержке этого человека. Сознавать, что каждую минуту тебе могут надеть наручники, и спокойно делать свое... Месяцами, годами... Истинный подвиг!
— Но неужели Адриан не выстоял? — чуть слышно проговорил Кравчинский.
Он крепко стиснул плечо Николая. Никогда, пожалуй, Кравчинскому не было так горько.
Они прогуливались по островку Руссо.
— Отдохнем, — предложил Сергей, — что-то голова кругом идет.
Сели на скамью, даже не смахнув прошлогоднюю ивовую листву.
— Извини меня, Николай, — продолжал после паузы Кравчинский, — но и твоя доля вины есть в этом моем отъезде. Радуюсь нашей встрече, а под сердцем ноет, грызет. Теперь, вижу, не скоро осуществиться моей мечте. Кто меня там встретит? Жорж?
— Он сам собирается сюда. Скоро, вероятно, приедет.
— Тогда кто же? Тихомиров? Ошанина?.. — словно вслух раздумывал Сергей. — Тихомирова я не знаю настолько хорошо, чтобы рассчитывать на него.
— Так надо было, Сергей, иначе ты не уцелел бы, — проговорил Морозов. — И ты это прекрасно понимаешь. Укорять никого не следует. Придет время, и все мы вернемся туда.
Сергей задумчиво процитировал:
— Чьи это стихи? — спросил Морозов.
— Нравятся?
— Очень! «Но где, скажи, когда была без жертв искуплена свобода?» Чьи?
— Декабриста Рылеева, из «Исповеди Наливайко».
— Прекрасные строки! Трагические, но какая внутренняя сила.. А ты говоришь...
— Поживешь здесь, посмотрим, что запоешь. Меня это чертово безделье доконает.
— Кому-нибудь, может, и поверил бы, а тебе нет. Ты не такой, как все, ты не можешь, права не имеешь, поддаваться мимолетным настроениям.
Кравчинский горько улыбнулся.
— И невозможное возможно, ответил бы Руссо. Скажу тебе, Коля... только тебе... Иногда руки на себя наложить хочется. Посмотришь на все это, и — верь не верь — страшно становится. А тут еще Фанни. Ольга твоя привыкла к разным невзгодам, а Фанни... Ты видел, что у нее в глазах? Страшно смотреть! Столько муки, тоски, укора...
— Обыкновенные глаза, Сергей. Ты давно говорил, что ее глаза непостижимы. Еще тогда, при первых с нею встречах.
— Лучше бы она не приезжала.
— Что ты, Сергей?
— Я же сказал: между нами. Тебе я верю, Морозик.
— Однако зачем такое самобичевание? Разве оно хоть кому-нибудь может принести облегчение? Удивительно, что именно тебе надо это втолковывать.
— Вероятно, у каждого бывают минуты отчаяния.
— Ты не имеешь на это права, — резко оборвал товарища Николай. — Что сказали бы, услышав эти слова, те, кто боготворит тебя?
Сергей отрицательно покачал головой.
— Не говори глупостей. Какой я герой? Огонь мой погас в тот день, когда я послушал вас и поехал сюда. Народу нужны живые, а не погасшие светила.
— На тебя, Сергей, нашла самая обыкновенная хандра, и ты говоришь черт знает что.
— Возможно, возможно. Однако оттого, что ты установил диагноз, болезнь не уменьшится. Тем более не прекратится. Потому что не существует лекарств, которые бы лечили тоску человека, его печаль. Для этого требуется очень многое. Вернее, и много, и мало. Для этого человеку надо дать возможность быть таким, каким он родился, для чего он родился.
— Все это верно, Сергей, если бы речь шла о ком-нибудь другом. Но ты для нас не кто-нибудь. Ты не имеешь права на отчаяние.
— Однако довольно, Николай, довольно! — резко поднялся со скамьи Сергей. — Зафилософствовались мы с тобой. Извини.
— Ну вот, — обрадовался Морозов, увидев друга в его обычном состоянии, — что я говорил?..
— Пойдем-ка лучше до дому, как говорит мой новый товарищ Михайло Павлик.
— Кто он, этот Павлик?
— Такой же... эмигрант. Разве что из ближних краев, галичанин. Интересный человек! Писатель и издатель. Я вас при случае познакомлю.
