Работы много, а отдачи пока никакой. Как увяз в безденежье, так до сих пор из него и не выбрался. Пришлось заложить часы, взять часть задатка из библиотеки, — словом, положение почти критическое. И внутреннее состояние осложняется безрадостными, трагическими известиями, поступающими из Петербурга. Там не прекращаются аресты. Снова взята Лебедева. Пишут, что на нее в последнее время устраивались настоящие облавы... Любатович в отчаянии: Колю Морозика перевели в Петропавловку, надежд на освобождение никаких. Что делать?.. Единственный, кто более или менее настроен оптимистически, — это Стефанович, все еще надеющийся на улучшение дел.
Проклятая жизнь! Изгнанник в изгнании, двойная изоляция. Ни самому нельзя свободно писать, ни своевременно получать корреспонденцию.
...Поиски службы, которая хотя бы немного улучшила его материальное положение, приводят Сергея к известному миланскому издателю, шефу местной газеты «Пунголо» («Жало») Эмилио Тревесу.
Тревес имел обыкновение: прежде чем принять будущего сотрудника на работу, говорить с ним лично. Особенно нравились ему люди, в силу каких-либо обстоятельств обедневшие или обнищавшие, но не без таланта. Такие, рассчитывал он, особенно работящи, даже услужливы.
Он принимал Кравчинского в роскошном кабинете, угощал сигаретами, кофе...
— Мне про вас говорили, синьор, — сказал небрежно. — Будем откровенны: я догадываюсь, кто вы, хотя настоящей вашей фамилии не знаю. Но это не суть важно. Вы не бандит, не убийца, не вор. Несколько ваших корреспонденций я читал. Нравятся. Откуда вы так хорошо знаете итальянский?
— Был здесь ранее на лечении, между прочим и выучил, — покривил душой Сергей.
— Похвально, похвально. — Тревес время от времени отпивал из чашки какой-то зеленоватый напиток, его крупное, все в жировых складках лицо, казалось, тает — он то вытирал его красным платочком, то обмахивал небольшим веером. — Проклятая жара! У вас, на севере, наверное, трещат морозы, а здесь... — Маленькими пронизывающими глазками смотрел на посетителя. — И все-таки кто же вы, синьор?.. Как вас величать?
— Горский, Сергей Горский, господин Тревес. Я действительно оттуда, где сейчас морозы. Я журналист, переводчик вашего Джованьоли. Пока, правда, мною переведен лишь «Спартак», буду рад, если еще найду что-то по душе. Я действительно нигилист, как у вас принято называть русских революционеров, имел честь быть одним из редакторов газеты «Земля и воля»... вынужден жить в эмиграции... Имею специальное военное образование — артиллерийский офицер, если вам это интересно.
Тревес удовлетворенно кивал, видно было, что ему кое-что известно, разумеется, очень немногое.
— Вы форрьетьер, синьор, иностранец, Поэтому меня больше интересует ваша благонадежность. И собственная репутация, разумеется. На работу я согласен вас взять, однако солидной должности предложить не могу. Впрочем, все впереди, все будет зависеть от времени и обстоятельств.
Сергей никогда не выступал в такой роли, ему казалось, что Тревес оказывает ему большую услугу, и поэтому он не стал договариваться о плате.
Расставались коллегами, один — в фешенебельном кабинете, свежем костюме, расплывающийся от жира, другой — в истоптанных ботинках, в одежде, требовавшей явного обновления, но с чувством достоинства, что в подобных ситуациях всегда вызывает некоторое удивление.
— Синьор, — обратился Тревес к собравшемуся уходить посетителю, — хотел бы, чтобы вы ознакомились. — Подал книгу. — Это мой роман «Энтузиасты». Я тоже писал когда-то... Прочитайте, встретимся — выскажете свое мнение.
Роман не вызывал у Сергея восхищения. Рассказывалось в нем о восстании в Милане 1848 года, однако повстанцы, революционеры изображались такими, что смахивали на сообщников из анархистских групп и группок, не имевших ничего общего с подлинной демократической борьбой. Все же Кравчинский (здесь он несколько погрешил против собственной совести) не хотел портить отношений с влиятельным издателем, он решил перевести книгу, кое-что так меняя в процессе перевода, чтобы подчеркнуть революционность масс, справедливость их борьбы.
Обо всем этом, разумеется, Тревес и не подозревал. Сергей сказал ему, что попробует перевести его произведение и рекомендовать какому-нибудь русскому журналу.
— Синьор Горский, — сказал ему при встрече Тревес, — европейская пресса полна сенсаций о русских нигилистах. Вы сами понимаете — пишут, что взбредет на ум. Что вы скажете, если мы вам предложим выступить по этому поводу с серией статей, корреспонденций, боцетов, то есть очерков, — ваше дело, как вы их назовете? Надеюсь, вам известно, что сейчас происходит в Северной Пальмире, во всяком случае, известно лучше, чем всем другим. — Тревес посмотрел на своего собеседника с улыбкой. — Мне кажется, что это так, маэстро.
— Я должен подумать, синьор Тревес. Предложение ваше заманчиво, однако мне не все достаточно хорошо известно, — уклонился от прямого ответа Кравчинский.
