— Думайте, синьор. Нашим читателям это было бы интересно. Плачу вам двадцать пять франков за штуку в двести строк. Думайте. И еще скажу — нас интересуют факты, факты...
Фонтана советовал не упускать случая, впрочем, эта мысль пришла и самому Кравчинскому, однако... не раскроет ли он себя этими корреспонденциями? Как посмотрят на них товарищи женевцы? Возможно, придется снова спрятаться за псевдоним. Конечно, ничего другого и придумать нельзя, хотя вскоре все в Италии догадаются, что из русских эмигрантов такие статьи может писать только он один. А если перед публикацией пояснить, что статьи или корреспонденции присланы из Женевы? Пусть думают, пусть ищут автора там... Тревес соглашается тоже, для него даже лучше... всем известно, что в Женеве, в Швейцарии, — основное ядро русской эмиграции. Стало быть, материалы получены из первых рук.
Так и договариваются: Кравчинский делает две-три корреспонденции, в которых проливает свет на зарождение нигилизма в России, а потом посредством рассказов о наиболее интересных личностях дает характеристику движения в «лицах и образах».
«А знаешь, чью характеристику я сделаю первой? — пишет он Фанни. — Догадайся — Дмитровскую. О нем столько раз в газетах писали, что его имя можно упоминать».
О ком и как писать — это тоже немаловажно. У него столько друзей, товарищей, чью жизнь стоит дать не в очерке, а в целой книге. Однако не всех можно упоминать, не обо всех сейчас можно писать — публикация повредит делу. О «Дмитре» же, Стефановиче, можно. Он давно эмигрировал, о нем почти что забыли. Материал не вызовет в официальных кругах особенного интереса, разыскивать его из-за этого не станут.
14 октября вечером, после библиотеки, Сергей садится за работу. Перед этим традиционные макароны, чашка крепкого кофе. На большее у него не хватает денег, служба в «Пунголо» дает пока очень мало.
...Ночь. За тонкими перегородками спят хозяева квартиры.
Миниатюрная комнатка, где даже кровати не поставишь — вместо нее диван, маленький столик у окна, светильник.
Кравчинский приступил к работе — пишет вступление. Увертюру к своей симфонии. Необходимо объяснить читательской публике, что русский нигилизм (слово введено в широкое употребление Тургеневым) ничего общего не имеет с бандитизмом, как часто его трактуют.
Настоящий нигилизм, пусть вначале и религиозный, был, по существу, борьбой за освобождение мысли, души от оков всякого рода устаревших традиций. Она, эта борьба, шла плечо к плечу с борьбой за освобождение трудящихся классов от экономического рабства. Это было отрицание во имя созидания нового.
Мысли текли свободно — ведь столько об этом передумано! Сергей открыл окошко — ночная прохлада приятно остудила разгоряченную голову.
Он расскажет, как нигилизм вырос до позитивного миропонимания и сущности исторического процесса, как признал полное равноправие женщины и мужчины, как выдвинул и поставил на повестку дня общественной жизни вопрос: «Что делать?» Что делать, чтобы вернуть человеку дарованную природой свободу, полное право распоряжаться собой, орудиями производства, которыми он добывает себе жизненные блага, чтобы дать всем равные права в обществе?..
На следующий день, 15 октября, он сообщает жене:
«..Первую пробную корреспонденцию кончил почти. Завтра кончу вторую... Пишу с величайшим удовольствием...»
Работается ему легко, свободно, будто пишет он на родном, а не на иностранном, итальянском языке. В несколько дней обещанное готово. Есть широкое вступление, есть очерк о Стефановиче. Надев «праздничную» сорочку, Сергей отправляется в редакцию. Здесь уже его ждут. Он уверен, что его статьи понравятся. Другое дело, как посмотрят товарищи (первые очерки Кравчинский собственноручно переписал по-русски и послал друзьям в Женеву для обсуждения, а возможно — и напечатания в других изданиях).
«Только что из редакции, — делится он с женой. — Вот как было дело. Прихожу — докладываю — захожу. Перед редактором моя рукопись, и он начинает комплимент за комплиментом — и прекрасно написано, и язык, и все такое прочее. Некоторые мысли, говорит, редакция не разделяет, но вы, разумеется, разрешаете ей сделать примечания...»
Этого он ждал — сокращений, примечаний. Не думал только, что вместо обещанных двадцати пяти франков за каждую статью Тревес даст двадцать. Сколько бы ни дали, лишь бы поскорее. Ему надо послать ей, Фанни, хоть самую малость денег. Пусть не волнуется: все будет хорошо, его никто не «раскроет» на этих «боцетах».
Ответ из редакции не пришел ни на второй, ни на третий день. Да ему это не так теперь важно, он загорелся работой, он готов сидеть дни и ночи — только бы написать... Вслед за очерком о «Дмитре» написать о Валериане Осинском, Дмитрии Лизогубе, Дмитрии Клеменце, Петре Кропоткине, Соне Перовской, Ольге Любатович, Вере Засулич... Боже, сколько их, настоящих героев, делавших общее дело! Да еще о Дворнике, Андрее Желябове, Михайле Фроленко, Дейче, Малиновской... О Тане... Это будут оды каждому из них, песнь об их подвигах, достойных легенд.
