— Не беда, — сказал Сергей. — Окраина так окраина. Как туда добраться?
— Наймем извозчика. Я сейчас, подожди минутку. — Чайковский прошел за угол и вскоре вернулся на кабриолете.
Около часа петляли они по улицам и закоулкам, пока не оказались на окраине Лондона.
— Хаверсток Хилл, — сказал Чайковский. — Что-то вроде Выборгской стороны в Петербурге, рабочий поселок.
— Для начала хорошо, — успокоительно молвил Сергей.
Отпустили извозчика и двинулись пешком по широкой, просторной улице, по обеим сторонам усаженной низенькими деревянными и каменными домиками. Ни палисадников, ни ухоженных двориков. Даже не слышалось детских голосов...
— Район молодой, недавно начал заселяться, — пояснял Чайковский. — Удобств мало.
— Как раз по моим деньгам, — согласился Кравчинский. — Главное, завоевать плацдарм.
Состояние угнетенности и тревожной неизвестности, не оставлявшее его на протяжении длинного, полного опасностей и всевозможных неожиданностей пути, как будто отступило перед надежностью новой обстановки. Как только Сергей вступил на эту землю, он ощутил, как на его сердце становится легче. Это чувство разрасталось в нем по мере движения кабриолета, который медленно катил улицами огромного города. Такое постепенное душевное облегчение он испытал однажды, когда, после длительного сидения в «Санта Марии», измученный заключением и ожиданием приговора, который висел над ними, недавними повстанцами, он вырвался наконец на волю и возвращался к своим, в Женеву. Не домой — лишь к своим, к товарищам, друзьям. Тогда, помнится, также исчезло ощущение опасности, не думалось об арестах и преследованиях — просто хотелось наслаждаться свободой, пьянеть от чувства независимости, возможности распоряжаться самим собой.
— Сюда и заходить незачем, — кивал на приземистые деревянные лачуги Чайковский. — Теснота ужасающая.
Впереди высился каменный дом в несколько этажей. На фоне других, низеньких, он казался почти гигантом, над его крышей, едва касаясь ее, висело облачко сизоватого дыма, видимо заблудившееся, занесенное сюда ночным дуновением ветра, да так и оставшееся посреди дневного неба.
— Сто девятнадцатый, — назвал вслух номер дома Сергей. — Зайдем, попытаем счастья.
Они немного постояли, осматриваясь, потом пошли по узкому тротуару под самыми окнами первого этажа, потому что полоска земли, отделявшая дом от мостовой, была слишком узенькой, и вошли в парадное.
Полнотелая, с припухшими веками пожилая женщина, появившаяся в дверях первой же квартиры, куда они постучали, скрипучим голосом сообщила, что в их подъезде вряд ли можно найти свободную комнату, а вот в соседнем, на третьем этаже, недавно выбралась молодая пара, в квартире остались только старики родители — там пустят вас. Женщина вызвалась даже проводить их, но они, поблагодарив, заверили, что найдут и договорятся сами, и хозяйка пожелала им удачи.
— Забавная женщина, — сказал Сергей, когда они вновь очутились на улице... — Что-то есть трагическое в тяготении старости к молодому, юному. Заметили, как она обрадовалась нашему появлению, как заблестели ее глаза?
— Еще бы! Увидеть такого красавца! — ответил в шутку Чайковский и добавил: — Раньше я что-то не замечал в тебе подобной сентиментальности.
— Видимо, старею. Да и... — Сергей вовремя умолк, иначе должен был бы рассказать, — а он этого не любил, — как его иногда угнетает глубочайшая тоска, хотя он и отгоняет ее, не дает укореняться, бередить изболевшуюся душу.
— Да и что же? — нетерпеливо переспросил спутник.
— Так, всякая чертовщина лезет в голову.
— Да, лезет... И настойчиво лезет, — вздохнул Чайковский. — Скажу по совести, Сергей, мне с тобой приятно еще и потому, что напоминаешь давно минувшее, молодость, будто возвращаешь меня в то время, которое никогда уже не возвратится.
— Как тяжко все же быть оторванным от родной земли, — сказал Кравчинский. — Стоит лишь встретить такого, как сам, эмигранта, и сразу же воспоминания, грусть... Идем лучше, у нас впереди много дел.
Увлеченные разговором, они и не заметили, что остановились и уже беседовали несколько минут.
— Идем, идем...
На третьем этаже дверь открыли сразу, как только они позвонили. Высокая, в оспинках, далеко уже не молодая хозяйка впустила их в квартиру, накинула на дверь цепочку, предложила сесть. Выслушав гостей, женщина какое-то мгновение размышляла, потом спросила, обращаясь к Сергею:
— Вы один или с вами жена, дети?
— Жена, — ответил Сергей. — Она приедет потом. Одна, без детей.
— Хорошо, хорошо, — словно обрадовалась женщина. — Тогда вот вам комнатка. Взгляните, пожалуйста. — Она приоткрыла дверь н небольшую, с одним оконцем комнату, где, кроме койки, столика и двух стульев, ничего не было.
«Типичные для постояльца условия, — с горечью подумал Кравчинский. — Ничего похожего на то, что хотя бы напоминало семейный уют».
— Какую же плату назначит леди? — спросил Чайковский.
Женщина улыбнулась.
— Небольшую, девять шиллингов в неделю. Надеюсь, вам подойдет?
Сергей кивнул:
— Согласен.
— Вещей громоздких у вас, видимо, не будет? — уточняла хозяйка.
— Все мое со мной, — ответил Сергей.
