— Проклятые шпики одолевают.
— Боюсь я за тебя, Сергей. Когда ты не со мной, мне все кажется, что тебя нет, что ты куда-то исчез.
— Такова судьба всех женщин. Особенно если их мужья любят нюхать порох.
— Балагурь, балагурь!..
— А почему бы и нет? Почему бы нам и не побалагурить? На улице холодно, зима, а у нас, видишь, тепло, уютно, и ты рядом. Чем не идиллия?
— Когда-то, когда мы еще с тобой не были вместе, ты всегда рассказывал мне разные забавные истории, а теперь все больше хмуришься, отмалчиваешься...
— Чудачка! — рассмеялся Сергей. — Ведь тогда мне надо было заинтересовать тебя, увлечь, завоевать. Теперь другое дело, ты моя, вот здесь, рядом, можно и помолчать. — Обнял ее, смеясь, поцеловал.
— Вот возьму и снова уеду от тебя, — сказала Фанни.
— Э-э, нет, на этот раз поедем вдвоем. Анка давно приглашает. Надо немного развеяться, потому что, правду говоря, утомился.
— Ты же с ними поссорился, с Жоржем и с Дейчем? Петр Лаврович мне кое-что рассказывал.
— Э-э, милая, разве это ссора? В политике без споров не бывает. Но не надо с этим носиться. Жизнь покажет, кто из нас прав... Ну, так поедем? Все равно мне сейчас совсем не работается.
— Я с удовольствием, — оживилась Фанни, — и тебе такая прогулка на пользу. Поедем.
Из возможного конфиденциального разговора, проходившего в конце июня 1884 года между префектом Женевы и Сергеем Степняком-Кравчинским, когда они встретились вечером в одном из безлюдных уголков города:
На следующий день поезд мчал его в Париж.
Над Лондоном висел черный туман. Десятки заводских и фабричных труб, малых и больших, ближних и совсем далеких, едва угадывавшихся на горизонте, неустанно выбрасывали в небо густой дым; увлажненный моросью, он не расходился, не рассеивался — его огромные, длинные шлейфы слегка покачивались над городом, окутывали его в мглистый траур.
На палубе парохода, медленно петлявшего между бакенами по Темзе, стоял Кравчинский и с тревогой всматривался в берега чужой земли, которая отныне должна была стать ему близкой, почти родной. Как встретит она его? Даст ли ожидаемый приют? Найдет ли он здесь верных друзей, товарищей, единомышленников?..
Пароход причалил, и, спускаясь по трапу, Сергей заметил среди встречавших высокую фигуру Николая Чайковского. Сердце наполнилось радостью: «Все же пришел».
— Ну, здорово, здорово, казак, — обнимая, целовал Сергея Чайковский. — Как ехалось? Не укачало? Впрочем, ты выносливый. Мечешься по Европе, как метеор.
— Беда гоняет, не дает засиживаться. А мог бы, пожалуй, и засесть, если бы не префект Женевы. Представьте себе — и среди них есть люди. Предупредил, что швейцарские власти согласились выдать меня русским властям.
— Это еще что за новости?!
— То-то же... Вот и вынужден был бежать. А в Париже, сами знаете, полно русской агентуры, там долго не продержишься — либо выдадут, либо засадят, как Кропоткина.
— Хорошо, что все обошлось, — сказал Чайковский. — Как Фанни Марковна?
— Осталась в Женеве. Раздобуду денег, вышлю ей, тогда и приедет.
— Вечная проблема для эмигранта — деньги! Я здесь перебиваюсь уроками. Обучаю русскому языку, истории. Ужасно скучно и надоедает! Кстати, твоя статья в «Контемпорари» по поводу сбора средств в фонд Красного Креста «Народной воли» кое-кого пробудила.
— Кое-кого, — в раздумье проговорил Кравчинский. — Этого мало.
Первые минуты встречи прошли, и собеседники примолкли. Неторопливо двигались по влажной от тумана и невидимых брызг, долетавших с реки, мостовой, не решаясь говорить о главном.
— Как с моей просьбой? — нарушил наконец молчание Кравчинский. — Нашлось что-нибудь?
— Ты о жилье?
— Да.
— Поживешь пока у меня, — ответил Чайковский. — В тесноте, да не в обиде.
— Спасибо. Только зачем вам лишнее беспокойство, если можно что-то подыскать. Мне хотелось бы, коль вы так любезны и уделяете мне время, сразу же уладить с жильем.
Чайковский сказал что-то невнятное.
— Чтобы к этому больше не возвращаться, — добавил Сергей.
— Тогда, по всей видимости... — растягивая слова, проговорил Чайковский, — нам надо ехать на окраину, в центре ничего не найдем.
