Сергей с некоторым недоумением посмотрел в зал, окинул взглядом сидевших за столиками людей, и сердце его охватила радость. В глубине зала, в уютном уголке, там, где они вместе недавно обедали, сидели Энгельс и молодые Эвелинги. Ну и ну! Прекраснее встречи и не придумаешь. Его еще не увидели, занятые разговором, не замечали, и он имел минутную возможность полюбоваться со стороны своими друзьями.
Энгельс, как обычно, был чем-то озабочен. Эвелинг немного рассеян — однако оба слушают Тусси. На приветственный возглас Степняка все повернулись в его сторону, на лицах засияли улыбки.
— Сергей! — радостно вскрикнула Тусси. — Где вы пропадали? Мы вас искали, даже в читальном зале. Сегодня у нас прощальный вечер, завтра уезжаем.
Степняк сел за стол, слева от Энгельса.
— По правде говоря, я хотел к вам зайти, — проговорил Степняк, — но потом подумал, что вам сейчас не до меня, и направился сюда. Вечер у меня сегодня особенный, встретил бывшего своего побратима — итальянца Малатесту... — Степняк рассказал о встрече, о том, какой разговор состоялся между ними.
— Пусть это вас не смущает, — сказал Энгельс, — человеческому злу так же, как добру, границ нет. В нашем деле это не новость. Человеку свойственно ошибаться.
— Но досадно, — сказал Степняк. — Человек побывал в таком горниле — не сломался, а здесь...
— Бездеятельность, друг мой, — вставил слово Эвелинг.
— Вот-вот, — поддержал Энгельс, — человек, занятый настоящим делом, не так легко поддается унынию...
— Ох уж эти мужчины! — с напускным осуждением проговорила Элеонора. — Достаточно собраться двум-трем — и уже дискуссия на полный ход. И в такой вечер!
— Верно, — молвил Эвелинг. — Извините, Тусси. Профессиональная привычка.
— А не кажется ли вам, друзья, — сказал Энгельс, — что вот-вот должно что-то произойти? У меня такое ощущение, будто здесь, поблизости, ходит наш Олд Ник, наш домовой, как мы в шутку любили называть Карла. Кажется, он сейчас войдет — так часто бывало, — сядет молча, передохнет и начнет рассказывать разные новости, забавные истории...
— К сожалению, дорогой Генерал, чудес на этом свете не бывает, — проговорила тихо Элеонора. — Его нет.
— Я часто вижу его во сне... как наяву, — продолжал Энгельс. — Вот здесь мы сидели — это его любимое место, наслаждались вином, яствами, дымили сигарами и говорили... Вы даже не представляете — мы могли проговорить с ним ночь напролет, перед нами проходили века, вся история человечества... — Энгельс отпил воды и, держа в руке стакан, продолжал: — Здесь рождались замыслы новых статей и книг, здесь разрабатывались планы... — Он примолк и после паузы добавил: — Дорогие места напоминают дорогих людей. А мы так любили бывать здесь.
— Спасти его не было возможности? — улучив момент, спросил Степняк.
— Поздно спохватились, — ответила Элеонора. — Последние годы отец бывал несколько раз на курортах, но от них уже никакой пользы не было.
— Он погубил себя непосильной работой, — добавил Эвелинг. — Ночи просиживал за письменным столом... Никогда не забуду, как однажды врач пускал ему кровь.
— Если бы однажды, — вздохнула Тусси. — Это стало системой. Как только отцу становилось плохо, вызывали врача, и он...
Энгельс, какое-то время молча слушавший говоривших, поднял отяжелевшую голову, сказал:
— Возможно, врачебное искусство и обеспечило бы Марксу еще несколько лет растительного существования, но такого существования он бы не вытерпел. Жить и осознавать невозможность закончить начатую работу неизмеримо тяжелее, нежели без особых мучений переселиться в вечность.
— Смерть — несчастье не умершего, а живых, — проговорил Эвелинг. — Это сказал, кажется, Сократ.
— Эпикур, о дорогой Эдуард, — поправил Энгельс. — Эпикур.
— А наш Генерал? — сказала Тусси и взглянула на Энгельса. — Уже столько лет хворает и хоть бы с места двинулся, поехал бы куда-нибудь, подлечился.
— Всему свое время, — сказал Энгельс. — Не выйти ли нам на свежий воздух?
— Конечно, пойдемте пройдемся, — поддержал его Эвелинг.
— Мистер Степняк голодный, — возразила Элеонора. — Прошу вас, — пододвигала она Сергею тарелки с закусками. — Мы уже давно сидим.
Степняк наскоро перекусил, и они вышли из харчевни. Была ночь. Над Лондоном, над Хайгейтским урочищем яснело на редкость прозрачное небо. Энгельс закашлялся, у него внезапно появилась одышка, и Тусси поторопилась окликнуть извозчика.
Степняк возвращался с выступления. Его давно уже приглашали на такую встречу социалисты, и он согласился. Собрались в портовом районе, в помещении какого-то склада. Кроме портовиков пришли рабочие соседних заводов и фабрик, все внимательно слушали «нигилиста», в конце беседы засыпали его вопросами, а на прощанье подарили картину, вернее, копию: к матице подвешено мертвое тело красивой крестьянской девушки; у стола сидит сломленный горем молодой крестьянин — видимо, ее жених, — он окружен стрельцами... Российская действительность! Неизвестный художник, неразборчива и подпись снимавшего копию. Скорее всего соотечественник, эмигрант...
