Омнибус покачивало, входили и выходили пассажиры. Сергей сидел, смотрел на проплывавшую за окнами улицу, а видел свою родную землю, любимые города... Разворошила, разбередила душу сегодняшняя встреча, подаренная картина! Стрельцы, опричники, изнасилованные девушки и закованные в кандалы молодые крестьянские парни... Далеко и близко, нынешнее...
Проезжали как раз Риджентс-парк род, и ему захотелось выйти из омнибуса и навестить Энгельса. Он теперь один, Эвелинги еще не вернулись из свадебной поездки, и визит, вероятно, будет уместен.
Открыла Ленхен. Она была молчалива и явно чем-то расстроена.
— Что-то случилось, Ленхен? — спросил Степняк.
— Фред болеет. И стал непослушен. Говорю ему — хватит работать, — а он не слушает, сидит и пишет... Уже который день. После не спит...
— Ну, это мы сейчас попробуем исправить, — бодро сказал Сергей Михайлович.
— Хорошо, что вы пришли, мистер Степняк.
Энгельс сидел в кабинете, укутанный пледом, писал. Комната была заполнена крепким сигарным дымом. Вошедшего, видимо, не услышал, потому что никак не прореагировал на приветствие. Степняк остановился в нерешительности, а Ленхен, осмелев в присутствии гостя, подошла и бесцеремонно погасила настольную лампу. Энгельс вздрогнул, недоуменно посмотрел на экономку и лишь сейчас заметил Степняка.
— Видите, дорогой Сергей, — проговорил тихо, — мы с вами воюем за освобождение народов, наций, а сами никак не можем избежать домашнего гнета.
— Тут действует система охраны здоровья, дорогой гражданин, вам никак нельзя переутомляться, — проговорил, улыбаясь, Степняк.
— Благодарю вас, мистер Степняк, Ленхен по-должному оценит вашу поддержку.
Ленхен вышла с видом победителя.
— Присаживайтесь, — сказал хозяин. — Разве я могу сейчас думать об отдыхе? В Германии выборы в бундестаг. Остается каких-то полмесяца. Бебель каждый день пишет мне, просит совета, поддержки. — Голос Энгельса дрожал. — Реакция боится, чтобы не повторился семьдесят пятый, когда мы своими успехами удивили Европу.
— Эхо тех событий, дорогой Генерал, докатилось и до нас, — проговорил Степняк. — Мы завидовали вам.
— От Сицилии до Швеции, от Калифорнии до Сибири ждут результатов этих выборов, — говорил Энгельс. — Все эти дни я только и думаю о предвыборной агитации. Это генеральная проверка наших сил, друг мой, событие международного значения. Бисмарк неистовствует, грозится покончить с социализмом, а мы должны противопоставить ему нашу сплоченность, наше единство, доказать, что социализм непобедим, что за ним будущее.
Энгельс умолк, долго переводил дух.
— Буду считать честью для себя участвовать в вашем великом деле, — сказал Степняк.
Энгельс взглянул на него, поправил:
— В нашем великом деле. — И добавил: — А вы — о покое, об отдыхе. Отдыхать будем
— Я полностью согласен с этой мыслью, — проговорил Степняк, — однако что касается вас, лично вас...
— Никаких «однако», молодой человек, — с подчеркнутой официальностью заявил Энгельс. — Что же касается моей персоны, то мы с вами, кажется, условились при первой нашей встрече.
Степняк улыбнулся.
— Во все времена и в любой обстановке, дорогой метр, были солдаты и генералы. Никуда от этого не денешься. Солдаты и генералы.
— Ваш характер, мистер Степняк, видимо, соткан из упорства, — ответил Энгельс. — И как только вас терпят женщины? Или вы с ними иной? — хитро прищурил глаз Энгельс.
— Некогда было, не заметил, — в тон ему ответил Степняк.
— Ладно, — утомленно поднялся Энгельс. — Что слышно? Где вы были? И что это у вас? — кивнул на картину.
— Это картина. Подарок социалистов. Сегодня выступал у них.
— И как? Остались довольны?
— Лондонские рабочие проявляют немалый интерес к нашим делам. И понимание.
— Свой своя познаше.
— Видимо, так.
— Что изображено на картине? — поинтересовался Энгельс.
Степняк высвободил из бумаги полотно.
— Старый сюжет. Исторический. Времен Ивана Грозного.
— Вы так считаете? Почему?
— По одежде стрельцов видно. И по оружию... Юноша, окруженный стрельцами, вероятно, отомстил за смерть возлюбленной.
— Гм... А что же могло стать причиной ее смерти?
— Наверное, насилие.
Энгельс в недоумении взглянул на Степняка.
— Во времена Грозного насилие было обычным явлением, — пояснил гость. — Он превратил свое царствование в оргию жестокости, убийств и разврата. Насиловали не только простолюдинок, но и жен или дочерей бояр.
— И бояре молчали? — удивлялся Энгельс.
— Молчали. Парадоксально, но за сорок лет царствования Грозного не произошло ни одного бунта... Ни один боярин не выступил против своеволия и самодурства.
— Чем же вы это объясняете?
— Условиями развития российского абсолютизма. Своей жестокостью Грозный заставил служить себе не только боярскую верхушку, но и церковь, которая до этого считалась независимой.
— Откуда, очевидно, пустил свои корни деспотизм современный, — заметил Энгельс.
— Бесспорно. А затем — exselsior, как говорит латынь, все выше.
