Энгельс какое-то время молча и, казалось, равнодушно смотрел на картину. Взлохмаченная, дымчатая его шевелюра слегка покачивалась, лицо с заметными припухлостями под глазами отдавало серым цветом, плечи были опущены.
— Хорошую лекцию вы мне прочитали, мистер Степняк, — проговорил задумчиво.
— Я как раз изучаю те времена, пишу о них, — пояснил Степняк.
— И как же изменяются судьбы тиранов! — вдруг оживился Энгельс. — Как действительность корректирует их поступки! Имею в виду историю с коронацией вашего Александра Третьего. Смех! Тиран, в руках которого полиция, армия, боится народа, прячется от него. Беспрецедентный случай. Пленник революции. История, кажется, такого не помнит. Вы непременно напишите об этом. Факт исключительный!
— Да. Хотя для этого и понадобилось два века, тысячи жертв, — сказал Степняк.
— К сожалению, ни одна революция не бывает бескровной. А что такое век, два века для истории? Миг. — На какие-то секунды Энгельс задумался. — А известно ли вам, — продолжал он с воодушевлением, — что картины с изображением коронации Александра Третьего царский двор заказал в Праге, в мастерской, которая принадлежит отцу Карла Каутского? Карл написал об этом. Вот когда мы поиздевались!
— Потрясающе, — рассмеялся Степняк. — Действительно комедия. Тиран, который как черт ладана боится революции, хлопочет о своем увековечении и попадает на революционера. Злая шутка судьбы. Он хотя бы знает об этом?
— Вероятно, знает. — И вдруг обратился к гостю: — Когда-то я вам говорил о новой своей работе, «Происхождение семьи». Припоминаете? Так вот она, — подал Степняку совсем новенькую книгу. — Только что прислали из Цюриха.
Степняк взял в руки книгу, внимательно рассматривая ее. «Происхождение семьи, частной собственности и государства».
— Вы исследуете историю русского деспотизма, — говорил Энгельс, — а я ставлю перед собою цель раскрыть закономерности развития производительных сил и производственных отношений, возникновение частной собственности как основы эксплуатации человека человеком.
— Английского издания не предвидится? — поинтересовался Степняк.
— Да разве за вами угонишься, — лукаво прищурил глаза хозяин. — Английская печать только и занята нигилистами.
— Надо написать в Женеву Плеханову, чтобы перевели.
— Здесь, кстати, говорится и о вашем крае — Поднепровье, — заметил Энгельс. — Частная собственность в Поднепровье ярчайшим образом проявилась в отношении к земле. По мере выделения из первобытных общин отдельных домашних хозяйств им нарезали землю, которая раньше была общей собственностью. Сначала это делалось временно, а потом узаконивалось, и земля становилась постоянной собственностью. Ее надо было обрабатывать. Ясное дело, тот, кто имел довольно большой надел, сам не мог управляться с ним. Тогда появляются наемные рабочие.
— Вы натолкнули меня на мысль, дорогой метр.
— А именно? — насторожился Энгельс.
— Недавно, помнится, мы говорили о Петре Первом как великом реформаторе, государственном деятеле, провидце. Но именно при нем, в его царствование, по сути, началось закрепощение крестьян. Россия открыла себе путь в Европу. А что она могла повезти этим путем? Хлеб прежде всего. А чтобы иметь его излишки, необходимо было заставить мужика работать до седьмого пота. Крестьянин становился рабом земли.
— И как же, мистер Степняк, расцениваете вы это явление? — прервал его Энгельс. — Как позитивное или наоборот?
— Разумеется, негативное.
— Ну, здесь я с вами не согласен, дорогой друг. Государство не может успешно развивать свою экономику только в рамках собственных границ. Для этого необходимы связи, самые широкие торговые связи. Вы правы, Россия в то время ничего другого, кроме хлеба, предложить не могла...
— Да и хлеба-то ей самой не всегда хватало, — заметил Степняк. — Россия периодически страдала от голода.
— И все же Петр не мог остановиться на полпути. Здесь я полностью на его стороне.
Степняк в запальчивости встал, хотел возразить, но в это мгновение раскрылась дверь и на пороге появилась Ленхен.
— Господа, вы сегодня оба слишком горячитесь, — сказала спокойно. — Не пора ли ужинать, Фред?
— Возможно, возможно! — замахал руками Энгельс. — Мы сейчас.
Однако Ленхен не уходила. Энгельс повозился возле стола, переложил с места на место какие-то бумаги.
— Вот так всегда, — взглянул он на гостя. — Начнешь какой-либо интересный разговор, как тебя прерывают. Ужин... Чай... Кофе... Пойдем, дружище, — проговорил решительно. — Здесь я бессилен.
Ленхен охотно открыла дверь в столовую.
А дней через десять после этой встречи, 29 октября, Энгельс послал Степняку открытку. Она была краткая, немногословная, однако содержание ее радовало. Фридрих Карлович извещал, что выборы в Германии прошли блестяще, результаты самые отрадные...
На следующий день Степняк ответил Энгельсу, также открыткой:
«Большое спасибо за Ваше сообщение. Это — великая победа и счастье для Вашей страны и для нас также. Пруссия является оплотом реакции: сокрушенная (а этого ждать недолго) в Берлине, она не удержится и в Петербурге.
Искренне преданный Вам. С. Степняк».
