Однако так только казалось. Достаточно было зазвучать в этом привычном житейском хоре другой ноте, как Степняк настораживался, напрягался, готовый не колеблясь броситься в водоворот борьбы. Стоило Гайндману написать в «Джастис», утверждая, что будто бы подписи Степняка и Парнелла поставлены в извещении без их согласия, как Сергей Михайлович сразу же ударил в набат. Он уже знал эти приемы, знал, что оппортунисты не пренебрегали ничем в своем стремлении опорочить конгресс, опорочить участников пролетарского форума.
Не теряя ни минуты, Степняк написал Элеоноре письмо, в котором уверяет, что остается на прежних позициях относительно утверждений Гайндмана — считает, что это враждебный поклеп, и просит передать его мнение членам организационной комиссии. В тот же день он посетил Энгельса.
— Ну что, колесница истории зацепила и вас? — здороваясь, проговорил Фридрих Карлович.
— От Гайндмана до истории — как от земли до неба, — ответил Степняк. — Не пойму одного, не укладывается в моем сознании: как уважающий себя человек может прибегать к таким гнусным методам? Бывают споры, но так откровенно, так беспардонно лгать...
— Ничего удивительного.. Гайндман чувствует свое поражение, поэтому и хватается за что попало. Это вспышка бессильной злобы, — продолжал Энгельс. — А вы, Сергей, молодец! Мне иногда казалось, что вы охладели к настоящей борьбе, очень уж увлеклись своими романами.
— А сейчас? — спросил Степняк.
— Сегодняшний инцидент убеждает в противном. В вашей груди еще не погас огонь.
— Он и не погаснет, Генерал, пока там бьется сердце.
— Уверен, что так. Однако, я уже, кажется, говорил: быть политиком вне политики...
— ...невозможно, — опередил его Сергей Михайлович.
— Да, невозможно. Это аксиома, истина, не требующая доказательств. — Энгельс вдруг спросил: — Что вы думаете делать?
— Я написал Тусси, вот письмо. — Степняк протянул Энгельсу сложенный вчетверо лист бумаги. — А завтра пойду в «Джастис», отдам опровержение.
— Гайндман в этом издании свой человек... — Энгельс болезненно скривился, выпил какую-то жидкость, стоявшую в стакане рядом, на столе. Было видно, что ему трудно говорить.
— Ничего, — понял его мысль Степняк, — я докажу им, что это ложь, клевета, что мы, эмигранты, солидарны с международным социалистическим движением. Гайндман, видимо, рассчитывает на мое молчание, на то, что я не осмелюсь выступать против такого авторитета, но я это сделаю, выступлю. Не в «Джастис», так в другом издании.
Энгельс подошел к нему, слегка пожал руку.
— Прекрасно, гражданин, — проговорил хриплым голосом, — это большое счастье, что ваше революционное движение имеет таких борцов, как вы, Плеханов, Лопатин. Можно быть уверенным, что вы не пустите движения на самотек, не отдадите на поругание славолюбцам и оппортунистам.
— Спасибо, — поблагодарил Степняк. — Сегодняшний прецедент действительно поучителен для меня. Он мне раскрыл, раскрыл кое-что новое. Мы будем использовать каждую малейшую возможность, чтобы продемонстрировать свою солидарность с пролетариями всего мира. Думаю, было бы целесообразно, чтобы следующее извещение о конгрессе подписала от России группа товарищей: Плеханов, Засулич, Аксельрод... Я с ними согласовал. И Лавров присоединится. Ведь он там, в Париже. Пусть враги наши не думают, что у нас нет единства.
Энгельс по-дружески обнял Степняка.
Конгресс начался, как и предполагалось, 15 июля в Париже. Ни Энгельс, ни Степняк туда не поехали. Первый очень плохо себя чувствовал, второй накануне получил предостережение о возможном аресте и выдаче его царским властям. Ни для кого уже не было тайной, что убийство Мезенцева дело рук Кравчинского, что он проживает в Лондоне под вымышленной фамилией Степняк. Жандармы, разумеется, не теряли надежды схватить и по-своему расправиться с Кравчинским. Кроме этой были и другие важные причины, удержавшие Сергея Михайловича от поездки, среди них его нелюбовь к массовой полемике.
Впрочем, как бы там ни было, и Энгельс, и Степняк пристально следили за ходом конгресса. Из писем и газет они знали, что открытие его прошло торжественно — зал был украшен флагами и цветами, бывшие коммунары принесли с собой сохранившиеся боевые знамена, каждый делегат имел на груди красную гвоздику — эмблему Коммуны...
Степняка интересовали женевцы. Он уже знал, что Плеханов, Засулич, Аксельрод поехали в Париж, что там к ним примкнул Лавров. Как выступит Жорж? Какой резонанс будет иметь его речь? Это немаловажно. За работой конгресса следят все — друзья и враги. Голос Плеханова — это голос борцов, живых и мертвых. Его услышат. Сквозь каменные стены парижского дворца он донесется до Петербурга, в Сибирь, на Украину, зажжет сердца тысяч и тысяч... Только бы не помешала Жоржу болезнь.
И вдруг... Триумф! Выступление Плеханова несколько раз прерывалось аплодисментами, слова его тонули в возгласах одобрения...
— Молодчина Жорж! Я верил в него. Молодец! Слышите, мистер Шоу? — обращался Степняк к своему новому товарищу. — За такими, как Плеханов, будущее нашей революции.
