— Ну вот, уже не годится. Нужно будет бежать, а Волховский не сможет, он ослабел.
— Да пойми же ты, Сергей, лучшего места и лучшего случая не представится. Главное, здесь глухо. По берегу озера за несколько минут доберемся вот сюда, к пекарням, к дровяным складам, там легко спрятаться. Надо только предупредить Волховского, пусть готовится. Армфельдт имеет там какие-то связи.
— Какие?
— С одним жандармским унтером. Он в нее, кажется, влюблен, передает записки, однако, проклятущий, берет по рублю за штуку.
— Но когда Волховский убежит, унтер догадается и выдаст Наталью, — возразил Кравчинский. — Этого допустить нельзя.
— Не сделает он этого, потому что и себя под удар поставит.
— Его заставят. Вот что — сам попробую связаться с Феликсом.
— Как?
— Попробую проникнуть туда.
— Тебя же схватят, Сергей! — ужаснулся Морозов.
— Не схватят. Постараюсь, чтобы не схватили.
И на следующий день в дозволенное время госпожа Волховская пришла в тюрьму для свидания с мужем. Сутулый, заросший мужичок следом за нею тащил огромную корзину.
— А это что? — кивнул на корзину и на мужика стражник.
— Передача, господин стражник, — ответила Волховская.
— Вижу, что не корова. Мужик зачем?
— Руки у меня больные, господин стражник, мужика наняла.
— Не дозволено.
— Не могу я одна.
— Сказано — нельзя.
— Иди домой, Никита, — распорядилась Волховская.
— Я подожду, госпожа, — смиренным голосом ответил мужичок и поплелся во двор.
Вечером, когда они собрались вместе и Волховская рассказала об этой попытке, Морозов резко сказал:
— Что с него возьмешь? Мальчишка. — И обратился к Сергею: — Ты когда-нибудь доиграешься, вот увидишь...
— Ну хватит, хватит, — прервал его Кравчинский и подошел к Армфельдт. — Наташа, познакомь меня со своим унтером.
— Это опасно.
— Не буду же я ему, черт побери, отрекомендовываться, — ответил Сергей. — А в лицо он меня, надеюсь, не знает. Назовусь двоюродным братом Волховского.
Спустя несколько дней, перед вечером, в один из трактиров на Цветном бульваре вошел хорошо одетый, в цилиндре и с тростью под рукой господин. Он вежливо поздоровался с хозяином, медленно подошел к столику, за которым сидел высокий жандармский унтер-офицер. Увидев господина, унтер нервно заерзал на стуле, зачем-то переложил с одного стула на другой свою фуражку.
— Возле вас свободно? — вежливо спросил господин жандарма.
— Пожалуйста, — буркнул тот.
Господин сел, заказал стакан чаю, достал из кармана газету, развернул и, просматривая ее, непринужденно заговорил с соседом по столику. Унтер опомнился и, отхлебывая из своего стакана, с независимым видом поддержал разговор. Говорили они недолго, во время разговора господин, будто предлагая собеседнику взглянуть на какое-то интересное фото в газете, подсунул ему аккуратно сложенный листок бумаги, унтер сразу же накрыл его перчаткой, потом заглянул в газету, покачал головой, улыбнулся и начал прощаться. Вставая, он вместе с перчаткой прихватил записку, привычно сунув ее в верхний карман, надел фуражку, пристукнул каблуками и вышел. Через минуту за ним последовал низенький, в очках гимназистик, сидевший до этого за самым отдаленным столиком.
Допив чай, господин подозвал полового, небрежно бросил ему на поднос пятак, снова поклонился хозяину и, привычно помахивая тростью, вышел...
В тот же день они собрались на квартире у Натальи.
— Ловко ты его! — рассказывал Морозов. — Прекрасно! Ты, Наталья, извини... Видимо, дьявольский трусишка этот унтер.
— Напрасно ты, Коля, так говоришь, он человек хороший, не каждый из них пойдет на такое, — возразила девушка. — А то, что побаивается, это естественно, кому же не страшно? Не все же такие, как вы...
— Ну, хорошо, хорошо, — прервал их Кравчинский, — смеяться, шутки шутить будем потом. Ты проследил, куда он пошел? — обратился к Николаю.
— Да, проводил его до самой казармы.
— Хорошо.
— Что ты написал Феликсу? — спросила Армфельдт.
— Так, всякую чепуху. Что же я мог написать ему в первый раз? Вот проверим твоего унтера, тогда и более серьезный разговор поведем.
— Как все это долго, — не терпелось Николаю. — Страшно долго!..
— В этом деле поспешишь — людей насмешишь.
— Будь она неладна, эта поговорка. Здесь каждый день, каждый час дорог. Его же могут перевести в другое место. А если что пронюхают, то немедленно переведут.
— И все же торопиться не стоит. Пусть Феликс хоть немного окрепнет. Где гарантия того, что, даже перебравшись через забор, он здесь же не упадет от слабости? И что тогда? На руках далеко не унесешь.
Резон в этих словах, конечно, был, и Морозов не стал больше настаивать на немедленном побеге Волховского. А через неделю их ошеломило известие: Феликса перевели в Бутырки, посадили в знаменитую Пугачевскую башню, в каменный мешок, где в свое время держали наводившего ужас атамана казацкой вольницы.
— Вот и дождались, — говорил Морозов, досадуя и чуть ли не бешенствуя.
