Потеря была действительно большая. Сергей это понимал, болезненно переживал, но даже и теперь он не соглашался с тем, что надо было действовать немедленно, без надлежащей подготовки. Но все же... До сих пор он видел какую-то перспективу, видел хоть маленькую возможность, а теперь... Из Бутырок, из каменной башни, бежать очень трудно. Но можно ли оставлять Волховского на произвол судьбы? Отказаться от задуманного? Сложить руки, признать себя побежденным?.. Нет, нет и нет! На это никто не пойдет, этого не позволят ни совесть, ни чувство долга перед друзьями. Действовать! Настойчиво, неотступно — действовать!
Кравчинский сам побывал возле Бутырок, долго ходил под высокими каменными стенами, стоял перед башней, где бесстрашный Пугач ждал своей смерти, где гибли десятки лучших людей, где ныне сидел Волховский. Каково же ему, получившему записку, знавшему, что готовится побег, каково ему теперь чувствовать себя в каменной крепости? Может быть, действительно, ты, Сергей, виноват во всем этом? Может, здесь ты не проявил необходимой решительности и находчивости?..
Потом он одиноко сидел на скамейке в сквере, сидел долго и думал, думал. Было досадно и горько, что все так вышло...
— Ты еще долго будешь мозолить глаза жандармам? — спросил неожиданно подошедший Морозов.
Оказывается, он все время наблюдает за ним, оберегает его от разных случайностей! Сергей искренне обрадовался появлению Николая.
— Знаешь, Морозик, что я надумал, — сразу же начал он. — Будем отбивать Феликса. Как только его начнут возить на допросы. Налетим, сомнем жандармов — и айда. На лошадях.
— Среди бела дня?
— Да, именно так, днем, когда кругом толпы людей.
— Сколько же на это уйдет времени, денег, — сокрушенно размышлял Морозов.
— Много. Пусть даже месяцы понадобятся на подготовку.
— Ты меня знаешь, Сергей, я готов. Жаль только, что так нелепо получилось... Но я согласен. Я буду ждать, делать все, что от меня зависит.
— Мне очень больно, — сказал Кравчинский. — Я не могу спокойно смотреть на Волховскую, на ее мученья, но ошибки нашей здесь нет. Вины тоже. Так сложились обстоятельства. И не надо грызть самих себя. Тем более что мы должны будем расстаться, — добавил он.
— Ты куда едешь? — насторожился Николай.
— Нет, на этот раз дорога предстоит тебе, дружище. — Сергей крепко сжал руку товарища. — Пойдем поговорим.
Они пошли по дорожкам скверика, припорошенного ранним снежком, над стенами Бутырской тюрьмы с криком летала стая галок.
— Тебя вызывает центр, поедешь за границу, — просто, будто речь шла о каком-то обычном деле, сказал Кравчинский.
— За границу?! — удивился Морозов. — А как же с Волховским?
— Сами будем вырывать. А там сейчас нужны литературные работники. Гольденберг один не справляется.
— Вы специально отправляете меня, — сказал Николай, — считаете...
— Не выдумывай, — спокойно прервал его Сергей. — Сам понимаешь, литература нам нужна позарез. Кстати, и мое кое-что с собой прихватишь для издания. «Мудрицу» я уже закончил.
Морозов обиженно молчал.
— Эх, махнуть бы сейчас и мне с тобою, — похлопал его по плечу Кравчинский. — Повидали бы свет. Женева, Альпы...
— Так поезжай вместо меня, — с оживлением предложил Морозов.
— Легко сказать. Дорога выпадает тебе. И не вешай нос, Морозик, мы еще увидимся.
Спустя несколько дней Морозов уехал, и Кравчинский сразу же почувствовал его отсутствие. Группа и так переживает недостаток в людях — и вдруг лишиться одного из самых активных ее членов. «Положение не из лучших, — размышлял Сергей, — особенно не размахнешься. А действовать надо».
Главное сейчас состояло в налаживании связи с Волховским. С тех пор как его перевели в Бутырки, никаких вестей от него, кроме единственного письма к жене, получить не удалось. А без переписки о подготовке к побегу не могло быть и речи. Действовать односторонне, без ведома заключенного, — напрасная, никому не нужная затея. «Но как установить связь? — ломал голову Кравчинский. — Может быть, снова прибегнуть к помощи того же унтера? Надо спросить у Армфельдт». И он спрашивал, но Наталья в ответ пожимала плечами, говорила, что давно с ним не встречалась. «Вот это и хорошо, — радовался Сергей. — Есть повод».
Вскоре Наталья встретилась с офицером, а вечером рассказывала: унтер сам, будто бы между прочим, завел разговор о Волховском. Наталья сделала вид, что это мало ее интересует, что брат Феликса будто бы уехал, правда, просил ее при случае навещать арестованного. «У меня там есть свои ребята, — сказал унтер, — при надобности через них кое-что можно сделать». Кравчинскому пришелся по душе такой поворот дела. «Обнял бы тебя, Наталья, да расцеловал, но не дотянусь, — шутил. — Что ж, сделаем так, будто бы брат, то есть я, прислал письмо и просит детальнее выяснить состояние здоровья Феликса и вообще просит чаще узнавать о его самочувствии. На этот раз переписка будет идти через тебя, Наталья. Мы с Лукашевичем займемся иным».
Офицер действительно не отступил от своих слов, но загнул куда большую цену — пять рублей за записку. Мол, несколько рук, в каждые что-то надо положить.
