— Черт с ними, с рублями, — сказал Кравчинский, — только бы честно выполнял наши поручения.
В третьей записке, зашифрованной Сергеем, они сообщали Волховскому о готовящемся побеге, для которого ему необходимо сделать предварительное заявление будто бы о желании дать новые показания. Тогда его станут вызывать в следственную часть, по дороге в которую они и попробуют отбить его у конвойных; сообщали, что необходимо запастись табаком, чтобы во время побега сыпнуть в глаза жандармам... В записке-ответе Феликс благодарил, обещал сделать все как надо.
— Теперь о лошадях, — торопился Кравчинский. — Лошади в этом деле — главное. На них вся надежда.
— Ты уверен, что его удастся отбить? — не без скептицизма переспрашивал Лукашевич.
— Уверен. Такого еще не было, а мы совершим. Во внезапности и необычности залог нашего успеха. Ты вот что, Сашуня, теперь твое место возле жандармского управления. Понял? Нам необходимо установить, когда и в какие часы туда возят на допрос. Переодевайся как хочешь, прикидывайся кем хочешь, но не возвращайся, пока не будешь иметь точных данных. — Сергей нервно шагал по комнате, время от времени запуская широкую пятерню в густые вьющиеся волосы, взлохмачивая их. — Я тем временем займусь лошадьми. Где бы их купить? И кому поручить покупку? Нам — ни мне, ни тебе — нельзя, мы на примете. Надо кого-то подыскать. Но кого?
К середине октября нагрянула ранняя зима, с морозами, снегами, метелями. Москва густо задымила трубами. Потянулись в город возы с дровами, появились на улицах с выкриками угольщики, а на вокзалах, в непрекращавшейся толчее, холодал, бедствовал люд, просили подаяния старцы, валялись пьяные... Империя жила своей обычной жизнью.
Однажды, когда Кравчинский почти потерял всякую надежду найти человека, который мог бы купить им лошадей, Саша Лукашевич, новоявленный московский бродяга, сорвиголова, привел Воронкова, давнего и верного друга Кравчинского еще по Михайловскому артиллерийскому училищу.
— Дружище, милый! — бросился к Воронкову Сергей. — Тебя нам сам бог послал. Ты даже не представляешь, как ты нам сейчас нужен. — И он здесь же начал ему объяснять план освобождения Волховского, не преминул пожаловаться на нехватку людей, на аресты и облавы, забирающие у них все новых и новых товарищей. — Ну, так как? — допытывался. — Ты же артиллерист, понимаешь в лошадях, сделай доброе дело.
— Да уж куда от тебя денешься, — сдался гость, — рискну.
— Вот и хорошо! — радовался Кравчинский. — По такому случаю... будем пить чай. Я сейчас... — Он вышел, попросил хозяйку поставить самовар и вскоре вернулся, по-детски сияющий, будто дело, которым они жили, было уже осуществлено по крайней мере наполовину, словно перед ними не высились непоколебимые стены Бутырок.
Лошадей они вскоре приобрели. Четырех! Правда, Воронков, чтобы обошлось дешевле, купил молодых, совсем еще необъезженных, и теперь, кроме разных ежедневных забот, они должны были приручать эти буйные, непослушные существа. В тетерсале, где временно стояли лошади, наездникам за отдельную плату выдали седла и уздечки, и они, одевшись спортсменами-жокеями, каждый вечер выводили на прогулку своих рысаков, пугали прохожих бешеным галопом, от которого у самих кружились головы, часто гарцевали на площади перед Бутырской крепостью. Случалось, что кони выходили из повиновения, вставали на дыбы и, закусив удила, мчались по улицам, по тротуарам. В такие минуты Сергею и его товарищу только и оставалось следить, чтобы не зацепиться ногой или головой за какое-либо препятствие и не искалечиться. После каждого такого случая, поставив в стойло своего Люцифера, Лукашевич говорил:
— Ну и звери! Если не сломаем себе шеи, то непременно накличем на свои головы полицию. Подумать только — двое молодцов носятся самыми людными улицами на бешеных лошадях, словно им другого места нет.
— Ничего, Сашуня, — успокаивал его Кравчинский, — все обойдется.
Ежедневно после полудня, когда московская знать еще сидела в своих теплых комнатах, готовилась к вечерним балам, приемам и к посещению театров, они выезжали за город и по нескольку часов занимались верховой ездой — то мчались по заснеженному тракту, то ехали нога в ногу, как на параде. Лица наездников горели от встречного ветра, ноги и поясницы ныли от продолжительной езды, но настроение было радостное, потому что все шло, как им казалось, хорошо.
...Неожиданно из Петербурга приехали Клеменц и Всеволод Лопатин, близкий друг и соратник Феликса по «рублевому» товариществу[4]. Дмитрий приехал с поручением Петербургской организации поинтересоваться ходом дела освобождения Волховского, которое затянулось и забрало довольно много денег.
Выслушав Кравчинского, Клеменц ужаснулся:
— Это миф. Как вы можете? Средь бела дня, кругом шпики, полиция... Наконец, толпа. Вас сомнут, не дадут ступить и шагу.
Всеволод сказал коротко:
— Я отказываюсь от какого-либо участия в этой авантюре.
