— И это все, что ты хотела сказать мне?
Она покачала головой, опустила глаза.
— Я пришла с Сашей... охранять тебя...
Сергей рассмеялся, обнял девушку.
— Спасибо, милая. Как же вы думали меня охранять?
Взглянула на него повлажневшими глазами.
— Предупредили бы тебя об опасности.
— Постой, а где же Саша?
— Вон там, на углу, — кивнула Фанни.
— Хорошая моя, — снова обнял девушку, — спасибо. Только не надо так волноваться...
— А я не от этого, — сказала она, взмахнув влажными длинными ресницами.
Смотрел на нее, вбирая наполненный тревогой взгляд, запах волос и весь ее милый облик, и чувствовал какую-то неосознанную душевную облегченность, нежность — откуда она вдруг появилась? Как никогда ему хотелось сейчас быть рядом с нею, с этим родным и таким встревоженным существом, смотреть и смотреть в его светлые два озерка, отражающих и беспокойство, и разочарование, и нерешительность...
— Пойдем отсюда, — взял девушку за руку.
— Я боюсь за тебя.
— Не надо. Вряд ли кто-нибудь успел запомнить меня в лицо. Да и переоделся я, видишь.
— И все же не следует так ходить, Сережа. — Она локтем прижала к себе его руку, и Сергей почувствовал, как новое, едва сдерживаемое чувство нахлынуло на него. Хотелось обнять девушку и целовать, целовать ее без конца... Но на них смотрели, их видели, и он только крепче сжимал ее руку.
— Лучше поедем, — сказала Фанни, — уже вечер, и тебя, вероятно, ждут.
У Малиновской — удивительно — не было почти никого. Видимо, товарищи, опасаясь визита полиции, решили какое-то время переждать. Александра, ее подруга Мария и незнакомая Сергею смуглая девушка встретили его с чрезвычайной радостью. Никто не называл виновника этой радости, получалось, что восхищались кем-то другим, далеким, совсем не причастным к собравшимся в этой всегда уютной комнате.
— Молодчина!
— Главное теперь — укрыться, не даться им в руки.
Сергей молчал.
— Сергей, — обратилась к нему Мария Коленкина, — а знаете, кто у нас сегодня в гостях? — перевела взгляд на смуглолицую девушку. — Познакомьтесь, это Ольга Любатович.
Кравчинский быстро повернулся и встретился взглядом с гостьей. Так вот она какая, Любатович. Красавица!
— Я знаю вас. Заочно, — сказал Сергей.
Девушка смутилась.
— Я тоже заочно знаю вас, еще по Москве, — проговорила она, — хотя, Сергей Михайлович, ваше имя и в Сибири знают.
— Как же вам удалось бежать? — спросил Сергей, радуясь тому, что представился случай переключить внимание и свое и других на иное.
— Надзиратель, жандарм, — продолжала Любатович, — требовал, чтобы мы ежедневно приходили к нему отмечаться, задерживал почту, не отдавал посылок. Я несколько раз угрожала ему, что покончу жизнь самоубийством, утоплюсь. И еще много писала, во все инстанции, требовала освобождения. В конце концов добилась своего.
Вошли Александр Михайлович и Ольга Натансон. Ольга, маленькая, черная, бросилась обнимать Кравчинского, в глазах ее горело восхищение, а Михайлов, как всегда, был спокоен и уравновешен, с постоянной обаятельной улыбкой на лице. Он подошел и молча долго жал Сергею руку.
Широкое, круглое лицо Михайлова сияло, потом он серьезно обратился к Марии:
— А почему у вас не тот сигнал на окне? Занавески сейчас должны быть раздвинуты, вот так. — Он подошел, поправил занавески. — Забыли? Увлеклись? Рано, рано... Пусть уж Саша, — кивнул на Малиновскую, — не следит за этим, она часто отлучается на дачу, а вы обязаны... обязаны. Особенно теперь.
Он говорил без тени недовольства или упрека, даже чуть ли не с безразличием, однако все понимали, что это не просто слова, не придирки, что за этим внешним спокойствием стоит тревога, забота о безопасности товарищей — дело, которое он добровольно взял на себя.
— Вечно ты, Александр, с претензиями, — полушутя бросила Малиновская и, не ожидая ответа, добавила: — Такое событие, а мы как на похоронах. Девчата! Идемте со мной.
Она вышла, за нею девушки, а через минуту вернулись и начали расставлять на столе тарелки с ветчиной и с копченой рыбой, бутылки с пивом.
— Садитесь к столу, — пригласила Малиновская. — Пусть наши враги сегодня печалятся, а мы будем веселиться.
— Верно, — поддержал Сергей и первым направился к столу.
Он любил эти экспромтом возникавшие вечеринки, которые друзья изредка себе позволяли. Иногда вечеринками маскировали собрания, на которых никогда не забывалось об опасности, дамокловым мечом висевшей над ними, и на которых каждый в любую минуту был готов защищаться сам и защитить своих товарищей.
