Это все, что удалось увидеть в то утро случайным прохожим, что моментально облетело весь Петербург, потрясло и нагнало страху на всю императорскую свиту. И пока храбрецы мчались по Большой Итальянской и Садовой, пересекали Невский проспект и далее — мимо Публичной библиотеки, Александринского театра, по Театральной улице к Апраксину двору, — столица уже бурлила. Александр II лично приказал найти убийцу во что бы то ни стало: вся полиция и жандармерия были поставлены на ноги, в розыск включились все явные и тайные агенты. Столица сразу оказалась словно на осадном положении. Еще бы! Средь бела дня на многолюдной площади убили шефа жандармов. Убили того, кто стоял на страже безопасности его императорского величества и всей империи, кто призван был каленым железом выжигать всякую крамолу, кого — и это не было секретом — боялись и грешники, и праведники. И убит не как-нибудь, не из-за угла, не выстрелом, а ударом кинжала в грудь... Это уже не что иное, как явный вызов самодержавию, всей системе угнетения. Кто бы мог подумать! После стольких процессов, казней, ссылок, при постоянном тайном и явном надзоре... Хвастался в свое время Пален, заявлял и Мезенцев, что вытравят, искоренят эту революционную заразу. Дело же оборачивается совсем по-иному, то есть в прямо противоположном направлении. Перевернуть вверх дном весь Петербург, закрыть все входы и выходы, разыскать, поймать, казнить!
...Возле Апраксина двора экипаж сбавил ход и вскоре остановился. Кучер, черноусый, в длинном темно-синем армяке парень, оглянулся, что-то сказал своим пассажирам — двум молодым господам, и те спокойно вышли. Это были не те, совсем не те, что садились недавно в экипаж, — и одеты были по-иному, и без очков.
— Спасибо, Адриан, — тихо проговорил один из них, — спасибо большое, дружище. Будь здоров. До встречи.
— Счастливо. До встречи, — ответил кучер.
Экипаж двинулся дальше, а двое сошедших затерялись в рыночной многолюдной толпе. Впрочем, они вскоре появились на другой улице.
— Меня подташнивает, Сашуня, — отозвался тот, который благодарил кучера. — Попить бы чего-нибудь.
Они подошли к киоску, выпили по стакану искристой зельтерской и быстро зашагали дальше.
— А знаешь, я, кажется, не угодил в сердце, — продолжал тот же. — Удар пришелся ниже. Зато я повернул кинжал, и, можно считать, часы палача сочтены.
— Судя по всему — да, — отозвался собеседник. — Теперь надо скрыться, переждать...
— Более всего мне сейчас хочется отдохнуть. Все так гадко, отвратительно...
— Говори тише.
— Уверен, сейчас об этом весь Петербург говорит.
— Наверняка.
На мосту через Мойку, к которому они подошли, чтобы перейти на ту сторону, стояла полиция. Присматривались к каждому прохожему. Встречаться с полицейскими сейчас было небезопасно, тем более что в их саквояже окровавленный кинжал.
— Воспользуемся моим проверенным способом — переплывем на лодке.
Они спустились к реке, окликнули лодочника и через несколько минут переправились. По набережной, как всегда, сновали люди, в саду толпились мещане, о чем-то живо разговаривали. Проходя мимо, друзья услышали: «Жив еще».
— Слышал, Александр?
— Да, но вряд ли...
Все же тревога проникала в сердце, холодила его. А вдруг рана не смертельна? Что тогда?
Тревога улеглась лишь после того, как пришли вечерние газеты, извещавшие о кончине Мезенцева...
— Слава богу. Свершилось. Палач получил по заслугам.
...Чувство успеха, сознание свершенного, огромный политический резонанс не могли, однако, заглушить в Сергее странного чувства разочарования.
Он убил человека! Как это дико, отвратительно! Неужели действительно Плеханов и другие, отрицающие террор как метод революционной борьбы, правы? Может быть, погнался он за иллюзорным успехом, за ненужной славой?
Оставшись один — с Баранниковым они решили разойтись для безопасности в разные стороны, — Сергей добрался до своей новой конспиративной квартиры, закрылся, прилег на диван. В его воображении вставали один за другим эпизоды только что свершившегося. Вот он встречается с Мезенцевым, вот уже рядом... Искривленное страхом лицо обер-жандарма, кровь... Он видел много крови — в Герцеговине, где ежедневно умирали от ран товарищи по оружию, в Беневенто, — но эта почему-то особенно поражала. «Неужели каждый, кому приходится убивать, претерпевает такие мучения совести? — думал Сергей. — Тяжело чувствовать себя убийцей... Это непоправимое зло, которое причиняет человек человеку... Оправдание в том, что это палач, убийца десятков, сотен людей, чьи голоса взывают о мести. И все равно даже месть должна быть человечна...» В нем боролись два субъекта, два известных и вместе с тем неизвестных, друг друга исключающих начала, и, не будучи в силах сочетать их, примирить, Кравчинский махнул рукой, вышел на улицу.
У подъезда стояла Фанни.
— Ты что здесь делаешь? — с удивлением спросил ее.
Девушка смутилась, ее щеки покрылись густым румянцем.
— Я все знаю, Сергей, — проговорила тихо. — Он умер. Тебя везде разыскивают. Надо скрыться.
