Начальник культурно-воспитательной части лагеря уехал из Воркуты в Москву. За песнями. Командировка. Далеко. Тысяча километров на лошадях и по железной дороге.
Размышления перед получением «пайки»: середка и горбушка, с довеском и без него, есть по частям или сразу, в воде или всухую, сидя за столом или в своем углу, или даже лежа на спине на нарах.
– Гражданин следователь, вы пишете, что я вел пропаганду и агитацию. Что же здесь преступного?
– То есть как что преступного? Агитация есть контрреволюция.
– А если марксизм-ленинизм пропагандировать?
– Это другое дело.
Следователь пишет:
– «Вел антирелигиозную агитацию».
– Нет, гражданин следователь, напишите лучше, что я вел религиозную агитацию. И правильно, и не так обидно мне, я в Бога верю.
«Гражданин такой-то продает свой голос на выборах союза коммунистов и беспартийных».
Китайский танец. Пляс. Камера в тревожном ожидании приговоров. Многие месяцы страхов позади. Пришло время узнать судьбу от сотрудника тюрьмы.
Но хочется узнать скорее. Вызвали троих. Когда вызовут остальных, неизвестно. Быть может, будут еще долгие дни или даже недели бессонных ночей, вздрагивания и сердечных болей при стуке засовов и замков на дверях камеры.
Что ждет? Каторга, концлагерь или счастье – ссылка. Условились с вызываемыми на этап. Папиросы … код. Вызванный требует папирос. Среди тишины камеры взрыв радости. Пожилой китаец – коммунист, бежавший от Чан-Кай-ши, забыв о недавних терзаниях, забыв о возрасте, неистово танцует, подняв высоко указательные пальцы и смешно прыгая. Словно припев как бы восклицает – ссылка, ссылка, ссылка…
Быстро приспосабливается к жизни ловкач, на воле человек без определенной специальности и дела. Писал брошюры за начальников, а потом сам же писал хвалебные рецензии на брошюры, но за других начальников.
– Казарма?
– Казарма, быть может, и казарма, да населена она мыслями и отчаяньем.
Три зэка, затерявшиеся в тундре и в лесу. Каждый день торопились, пока было светло. Но ночь подкрадывалась незаметно и быстро, словно накрывая свою беспомощную добычу.
Быстро меняются масштабы и критерии. Ад и рай были безгранично далеки один от другого. А теперь.
Барак с вонью, голодом, урками и прочей мерзостью – ад.
Заброшенная деревушка в пять изб, никем не знаемая, тихая, полуголодная и темная – это, безусловно, рай. Лучшего не надо – его не дождешься.
Крупицы радостей жизни встречаются всегда, даже среди невзгод и горя: сон на шершавом бушлате, перекур с дремотой у костра на сосне, поваленной в снег, и даже шутка острослова среди мрачного уныния, но главное, конечно, короткие минуты, отведенные на еду. Наслаждение, не сравнимое ни с чем. Ни яичница-глазунья, ни бараний бок с кашей, ни устрицы, ни ананасы в шампанском – ничто даже отдаленно не может равняться и приносить столько желудочного счастья, как пайка черного хлеба, запиваемая водой из жестяного бака.
Отчаянный летчик, совершавший рискованные виражи и захватывающие дух петли, отправляется в изолятор за отказ спускаться в шахту: боится подземелья, не вынося треска стоек и каменной капели кровли.
Никогда годы счастья, радостей и веселья не породят такой крепкой дружбы, как дни тяжкого труда и неволи. Связь, возникшая за колючей проволокой или в труде шахтера, прочна, а быть может, и вечна – нет более стойкого землячества, чем Воркутинское, Колымское, Норильское.
Сильны и могут украсть у нас даже солнце, загнав нас в Заполярье.
Переполох: дети с матерью, стоя за зоной, видят, как в строю проводят их отца, заросшего, грязного, умученного. Свидание не разрешено. И десятилетний мальчик, как подстреленный воробей, напрягаясь и припрыгивая, проскакивает в зону. Переполох. Недоглядели. Нарушение.
– Статья? Срок?
– Статья, обижаться не приходится, бытовая можно сказать, – 58-я. Ее любому пришить можно. А срок детский – пятерка.
Разменял вторую пятилетку своего срока.
«Лепила» (лагерный лекарский помощник – фельдшер) упрекает зэка из интеллигентов, потерявшего голос с явными признаками ларингита.
– На что тебе голос? Ты ведь не Шаляпин и хрипя проживешь, только горбушку вырабатывай. Без голоса еще лучше, 58-ю не заработаешь.
– Максим Горький, писатель был такой, посмотрел на произвол в Соловках в 29-м и заплакал. На работу выходили «без последнего». У дверей барака становились двое дневальных с палками, а дневальными были не доходяги, а верзилы и лупили почем ни попадя последних. И начиналась давка в дверях, кому же охота палкой по голове получить.
– Посмотрел бы твой Горький теперь, через десять лет здесь, на Воркуте, он бы не так еще заплакал.
Перегоняют из барака в барак. Вечный весельчак и вор торжествует:
– Перенесение порток на другой шесток… Не сперли бы мои коверкоты, – делая вид, что прячет какую-то портянку.
Юристы – блюстители беззакония.
Почетная работа – доходиловка.
Что такое «друзья народа и против кого они воюют?» «Друзья» в условиях Воркуты – блатари – уголовники, начальство лагерей.