– При нем всего ожидай. Ожидай и того, чего нельзя ожидать.
– А ты о свободе мечтаешь и такое говоришь. Тебя без намордника и выпускать нельзя. За тобой лагерный (прокурорский) формуляр всю жизнь ходить будет.
Сломалась пила. Тревога. Пришьют вредительство. 58-7. Но все обошлось. И возвращаются умученные волнением, но счастливые. Словно даровали свободу или скинули половину срока.
Премкаша. Едва волоча ноги бьются за несколько процентов выполнения нормы, чтобы к баланде дополнительно получить еще и премкашу. Рвутся изо всех сил. Один валится и умирает. Так и не получает он премкашу.
Священная пайка. За пайку социализм строим. Пайка поддерживает жизнь.
Честолюбец, иногда очень тщательно запрятанный, сидит в любом. Чрезмерная скромность часто не что иное, как проявление ее. Оно источник бед и несчастий, если сдабривается властью. Поэтому нет и не было человека, которому долгое время может быть доверена власть. Скромность – это реклама.
Умирают по-разному и на войне, и в более или менее человеческих условиях. Одни тихо «отходят», другие бурно агонизируют, словно защищая жизнь свою. Но здесь умирают одинаково, «доходят» день ото дня. Горящие глаза становятся оловянно-пустыми.
– Ты что, стишками агитацию разводишь.
Не повесть, не мемуар, не очерк, а протокол, именно протокол жизни.
Уголовное арго19 бедно. Короткое неприличное русское слово заменяет десятки слов, превращаясь то в прилагательное, то в местоимение, то в глагол, то в междометие.
Придурки в кавычках и придурки без кавычек.
От сталинско-бериевского узаконенного беззакония ожидай даже того, чего и ожидать нельзя.
«Параша» в жизни з/к.
Пайка – священное слово – единственный и последний источник жизни тела, впрочем, также и души, мы ведь материалисты и видим, как чахнет тело и слабее тлеет мысль, душа. Слабеющая мысль еще сильнее привязывается к требованиям тела. Она целиком подчинена только ему.
Начкар по фамилии Холява – службист: «Лягай и не вертухайся!»
А над ним начальник повыше – Гнилокопытский Анатолий Васильевич зовут, как Луначарского. Два Анатолия Васильевича. Один в 34 году кончился, другой в 37-м начался.
Дворцом оказался барак, где контора и баня. Недоумение: не ишачат, сидят над бумагами, вежливо говорят. Никто не подгоняет – странно. И – страх: боязнь возвратиться в ад – в барак и шахту. Но возвращаются коногоны – лбы здоровые, живут. Овес у лошадей воруют.
Очки. У подслеповатого интеллигента-старичка выкрали очки. Он беспомощно топчется в поисках их. Он становится еще более жалким и несчастным. Урки хохочут. Он отдает двухдневную пайку, голодает, получает очки и… доходит.
Торбохваты берут на хапок. И нас берут на хапок, хапают без разбора.
Молчание – единственный мой щит.
Погоны лейтенантские носит, ничего не знает и знать не хочет. Требуют немного – выучить краткий курс истории ВКПб, а учить трудно, скучно, не хочется, не по силам. В бараке важничает. Такой говнюк судьбу нашу в своих руках держит.
Верующий увещевает шалашовку:
– Помолилась бы, легче стало.
– Я одну молитву знаю: Святая дева, зачавшая без греха, помоги мне согрешить без зачатия. А теперь уже и эта молитва не нужна.
ТФТ – тяжелый физический труд, годен для работы в шахте.
– Годен!
– Не могу в шахте.
– Не симулируй. Годен.
Приходит освобождение. «Симулянт» хочет остаться подработать на Севере, но медицинская комиссия заключает: не только в шахте, но и на Севере работа противопоказана – резкие скачки давления и прочее.
Временное расставание. Ночь, 1937 год. Отец был арестован. Пришли за матерью. Обыск. Слезы и обмороки. А куда ребенка? На него мать вешает сберкнижку. Уходят.
– Ничего, это расставание временное, – успокаивает обыскивающий с малиновыми петлицами и шпалой.
Любитель пофилософствовать:
– Все зависит от самого. В одно время можно считать себя и счастливым, и несчастным. Дело в том, как смотреть на происходящее. Чем больше бед обрушилось, тем легче чувствуешь счастье. Подержав тяжесть, лучше чувствуешь облегчение. Шел в тюрьму – несчастье. А в камере, в лагере по-новому ощущается мир. Сидишь не под нарами у параши – удача. Дали не десять, а пять – счастье. И так – без конца.
Бытовики возмущаются врагами народа Тухачевским и другими. Возмущаются искренне по-своему:
– И чего гадам надо было. Жратва от пуза. Вот гады. Стрелять таких надо.
– Может, он (кивок головы вверх) и не знает ничего. Он (опять кивок) все о внимании да любви к людям говорит. Из всех капиталов самый ценный человек…
Может, жалует царь, да не жалует псарь.
– А псарь кто?
– Нет, пожалуй что, у нас царь не такой, чтобы псари не по его указке говорили.
Рассказ без прикрас.
– При царях-то на судебных процессах выступали Андреи Желябовы, Петры Алексеевы, а сейчас, что… Все каются и ползают на брюхе. Вывелись мужественные бойцы. Почему так?
– Нет, не вывелись!
– Так почему же.