– А потому, что тогда судили всех открыто и слабых, и сильных. Теперь отбирают слабых или выдрессированных, или невиноватых ни в чем, или несчастных, их и судят. А современных Желябовых и Алексеевых не судят, их просто «ликвидируют» без суда. Вот и разыгрываются процессы по нотам, составленным заранее.
– А говорят, не то Черчилль, не то еще кто задавался вопросом, почему ведут себя так на процессах, и отвечал…
– Нет, Черчилль или кто там еще ошибся…
Хвастает:
– Я, конечно, не юрист в горном деле, но знаю его хорошо.
Жил воспоминаниями. Теперь они поизносились.
Пусть в забое на фортепьянах поиграет… Поиграть не поиграет, а придушить его придушит.
Мечта расконвоированных изыскателей на берегу реки – поушкуйничать бы, т. е. разбойничать, плавая на реке на ушкуях20.
– Ты хвост не поднимай. Ишь, хвост трубой держит.
Неуклюже пишет, неуклюже говорит. Это куда ни шло. А вот неуклюже думает – это никуда не годится.
1942 год. Просчет Ретюнина21 в Ош-Курье.
Сердце принимает позывные сигналы с того света – то кольнет, то защемит.
Если воскресить всех…, тундра зашевелится, а стоны и слезы заглушат все. Напишут историю, но как?
Покровский – история – это политика, опрокинутая в прошлое.
Его били за это признание, а в опровержение написали «Краткий курс» …
Недавно вышел из зоны, полуголодный. В лежачем небоскребе-бараке на 40 комнат – ударяют в нос запахи жареного лука, капустных щей и не разберешь чего-то еще. Вольняги ворчат, открывают форточки, но не могут избавиться от запахов. А этому з/к они доставляют наслаждение.
– Они даже здесь агитацию ведут, а не то что на воле. Спроси любого, за что сидит, и он ответит: ни за что! Или того хуже – сижу, а за что, не знаю. Заместо признания наше правосудие порочит – дескать, закона нет, произвол.
Бедного фраера, потерявшего веру во все и в себя, гонят отовсюду – он потерял способность ко всякому труду, хотя желание работать не исчезло, так же как уцелел инстинкт самосохранения. Он попадает в «Индию» – барак, где собрана вся шпана, находящаяся в одном белье.
Его барахло давно проиграно в карты, отобрано начальниками, а у иных и просто сгнило давно от времени.
Отказчик поневоле, обессиливший фраер подвергается жестоким издевкам. «Социально-близкое» зверье, пользующееся поблажками начальства и исподволь натравливаемое на врагов народа, «троцкистов» и вообще на 58-ю статью, мучает несчастного, затравленного и обессилевшего человека.
Поместили в помещении, предназначенном для уборной. Бывший з/к счастлив.
Старость, болезни – хорошо: избавление от общих работ.
Написал сочинение, из головы взял все, чего и не бывает, а я со двора.
– Какой-какой труд?
– Вдохновенный.
– Никак не запомню.
Тюремные замки то злобно скрежещут, то звонким треском напоминают о себе.
Не серый волк, а мокрая курица. Будет его, тут и орлу клюв и когти пообломают.
Тюремные камеры однообразны, если верить Раскольникову Ф. Ф., как в России, так и в Англии пять шагов в длину и три в ширину.
Воспоминания о прошлом, как кляксы в мозгу.
Жизнь окончилась раньше смерти.
Счастье много раз улыбалось мне. Когда давали пять лет заключения по ОСО, мне дали только три. Спасены два года жизни – счастье!
Второй срок давали восемь, мне только пять. Спасены еще раз и теперь уже три года – счастье!
Снова арест. Ожидание каторги с длительным сроком. И вдруг ссылка навечно. Навечно, но ссылка, а не каторга. Опять счастье!
Ссылают в Красноярский край, где ждет смерть, а я попадаю в Карагандинскую область, где можно мытарить, бедствовать и … Опять счастье… И так – почти без конца. Я счастливец из счастливцев.
Все относительно. Относительно и понятие счастья.
Не под банк, а под помойку делал подкоп.
Наспех изготовленная доска, пахнущая свежей краской. На доске углем нарисован профиль И. В. Сталина с низким лбом. Внизу надпись в кавычках: «Труд в СССР – дело чести…»
Зона окружена проволочными колючками. Собаки с лязгом тянут по проволоке свои цепи. Лай, мат…
Вбухновенный труд.
На злобу дня – делает назло.
В дневнике записал, а на завтра ничего не осталось.
Приготовишка мокрая штанишка.
Чума и Чэсээровки «Все равно умирать».
«Колеса» (хромовые сапоги) – предел мечтаний ссученого на административной должности.
Народ положительный: на все положил.
Письмо с волоском для проверки.
Товарищи по несчастью – поп и еврей.
Засекреченная моча.
Курва с котелком.
Работа установочного характера.
Столовая руководства. Дом руководства. Душ, баня руководства. Места руководства в кино.
Ирония: лучшая работа – перебирать печенье.
Желудочные воспоминания и мечтания – ложка стоймя стоит в борще.
Норма на производстве: небо давит, в глазах темнеет, колени дрожат, кости болят, уже не хочется есть.
Шалашовка открывает дверь в контору – фи, я бы тоже могла здесь бумаги писать, только у меня характер хреновый.