Двое двадцатилетних: один зэка, другой конвоир. Конвоир грозно читает «молитву» – шаг вправо, шаг влево, буду стрелять без предупреждения. Идут молча. Репродуктор доносит крики со стадиона. Оба настораживаются, забывают свои функции, и уже это не враги, а просто парни, спорящие о «Спартаке» и «Динамо».
Сказал, указав на громкоговоритель: «Заткни хайло».
Морально тяжело. Ишь, о душе забеспокоился, а спасать тело надо. Где она, душа, размещается, никто не знает. Декарт упрятал в шишковидную железу.
Печора широка, да бестолкова.
Донельзя грязный рассказывает:
– Я любил чисто ходить.
Хорошего можно превратить в плохого, плохого в хорошего – никогда.
Окружающее кажется нереальным. Словно мир, населенный призраками. Мир призраков. Призрачный мир.
О еде говорят ласково, в уменьшительной форме: хлебушко, водичка, маслице, сальце и редко уж об очень скверной лагерной пище говорят грубо: баландер, заваруха, но уже о тухлой треске, – опять чуть ли не с нежностью: «трещички не поешь, не поработаешь».
Любитель поплевать на себя.
Пусть начальство думает – оно газеты читает и масло ест.
Тонна воды заменяет килограмм масла, ешь вода, пей вода, с… не будешь никогда.
Шалашовка освободилась и хвалится: я теперича жена офицерского состава.
Рехнулся. Всхлипывает, жалкий, высохший, со слезливыми горящими глазами:
– За что? За что? Я же не Наполеон. Ей-богу, не Наполеон.
– Наполеон, не Наполеон, а в Наполеончики небось метил, – отвечает бригадир из урок.
Краснощекий здоровяк, приземистый, типичный из мужиков.
Получил второй срок. Без суда. Без следствия. Без дела. Без преступления. В мозгу все перепуталось, переместилось, все непонятно. Ходил по бараку, отмалчивался. Сел на орущий репродуктор («Эх, хорошо в стране советов быть. Эх, хорошо у нас любимым быть»). Настороженно посмотрел куда-то вдаль, и завыл:
– Мама родная! Мама родная, да что же это такое.
– Петровские солдаты мы. Будем строить, пусть хоть и погибнем.
Историк во всем ищет аналогий и оправданий. И ему легко. Вроде молитвы или веры в Бога и в потусторонний рай.
Битва. Кавказский этап на пересылке в Котласе. Кавказцы по 58-й в одном бараке. Шпана отдельно в другом. Шпана шакалит – то пайку отнимут, то обшарят доходягу. Напали на старика, отняли хлеб и баланду. Старик отбивался, и казалось, он врос в землю. Кто-то крикнул. Собрались, повырывали доски из нар. Избиение шпаны. Наглые и смелые со стариками, с теми, кто их не боится, они быстро превращаются в мышей. Одни юркнули под нары, другие перепуганно поднимают руки.
Кроличий бунт. Бригадир из убийц, чахоточный, злобный с бесцветными пустыми глазами, как у рыбы. Его боятся. Никто и пикнуть не смеет. Все – кролики и зяблики. Но вот однажды дошедший до отчаяния доходяга (терять нечего) взъерепенился.
– А ты кто? Говно ты! Сучья сволочь!
Все замерли в ожидании. Оторопел и бригадир грозный. Но он обмяк и внезапно стал другим.
Масло в голове. Оно у того, кто может ловчить и просто жульничает. Карманщик Федька. Восхищается карманщиком Корзубым, встречаются на железнодорожном полустанке.
– Ну и мужик, – восхищается Федька, – масло в голове имеет. По Невскому пройдет или на трамвае проедется – и кошелек есть.
Начальство – Гнилокопытский, Падалка.
Юмор в лагере и тюрьме, а он и не покидал нас, казался нам юмором обреченных. Но к юмору прибегали как к спасительному от психического упадка средству.
Первое впечатление от Воркуты – простор, тундра, ни конца, ни края, лишь где-то вдали низкие силуэты Урала. И все же – все давит. Давит низкое сумрачное небо. Давит конвой, сгрудившиеся зэка и даже земля давит, вздыхая и выпирая болотными кочками.
Крупное в мелком и мелкое в крупном бывает, говоря о людях.
– Загнали нас в захолустье.
– Захолустье по отдаленности от жилья и культурный центр по составу людей, хоть университет открывай.
Иронические слова о роли, значении, важности анкетных данных. Кто я? Не психологический портрет, не внешний облик, даже не ум, а об уме судят по-разному: для одних умен, для других глуп, а только анкета важна. Анкета – это крепкая пружина, открывающая дверь или хлопая ею перед носом и по носу всякого пытающегося войти в здание, где тепло, светло … и прочее.
Разные категории жулья: кусочники, самосудчики, торбохваты.
– Поветрие кончилось? – иронически спросил он.
– Нет, в самом разгаре, а может, и началось только. Кто его знает?
У него, как нередко наблюдалось у аферистов и разного рода проходимцев, было ангельское выражение лица, с небесно-голубыми глазами. Христосик, да и только!
В шахте работа почетная. И на лесзаге почетная. И земляные тоже. Все работы почетные. А почему на почетных загибаются быстрее. Почетно то, что выгодно начальству. Почетно то, чего избегают все.
Тысяча подозрений не создаст и одной улики, а они пишут «ПШ». И считают достаточным, чтобы морально четвертовать и физически мучать.