Я написал в музей, что все мои бумаги и документы в Москве. Но там у меня нет ничего. Мне просто захотелось в Москве снять фотокопию с моей справки об освобождении, выданной в 1943 году. Помню, что некоторые торопились эту справку уничтожить, хотя получали паспорта не многим лучше ее. У других справка отбиралась при повторном аресте. У меня она случайно сохранилась.
В ней видно, что вместо трех я отсидел восемь с лишним лет, что после освобождения был закреплен за Воркутстроем. Пока я еще подумываю, не исключено, что пошлю копию ее. Это мой единственный экспонат, который я могу подарить.
Если бы я в прошлом написал и напечатал свои некоторые размышления, то заподозрил бы в заимствовании, прочитав знакомого поэта:
Кунсткамера Данте полна виноватых,
Что ждут, безусловно, законной расплаты,
И Данте хвалился и сам без конца,
Что мучит убийцу и подлеца.
А здесь, в разветвленьи дорог этих длинных,
Нам автор показывал только невинных.
Откуда их столько? Какая страна
Не знает, что значит людская вина?
4 апреля по телевидению показывали Магадан, Чай-Урью2. Я насторожился. Боялся пропустить передачу. Конечно, я знал, что именно и как покажут. Но, как всегда, теплилась слабая надежда – а вдруг покажут частицу правды прошлого или вспомнят о нем. Но я увидел то же, что увидел бы в передаче о Сочи и Ялте.
Во второй половине апреля, возможно, приеду в Москву. Надо подумать о лете.
Был я в двух местах Прибалтики, а сейчас подумываю – не съездить ли мне в исконно русский город Калининград и не посмотреть ли все, связанное с жизнью коренного калининградца по имени Иммануил Кант. Я слышал, правда, что на вопрос о том, где дом Канта, ответили вопросом: а это кто? Герой Отечественной войны? Жму руку. Поклон Ольге Сергеевне. Я ей напишу отдельно.
Яков.
1 В этом письме Я. Д. Гродзенский цитирует стихотворения В. Т. Шаламова из «Колымских тетрадей».
2 Чай-Урью – один из приисков по добыче урановой руды в составе концлагеря Бутугычаг в Магаданской области, что в переводе с местного диалекта означает «Долина смерти». Помимо добычи урановой руды, в Бутугычаге проводились научные исследования по влиянию радиации на мозг человека.
В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому
17 мая 1965
Дорогой Яков.
Вечер Мандельштама состоялся 13 мая в Университете, только не у филологов, а на механическом факультете1 на Ленинских горах. В аудитории на 500 мест было человек шестьсот – дышать нельзя было. Четверть из них – гости, пожилые и молодые, а три четверти – студенты с лицами очень осмысленными – чего не может дать философское образование.
Проводил вечер Эренбург – очень толково, сердечно и умно. Говорил, что рад и видит знамение времени, что первый вечер Мандельштама в Советском Союзе, председательствовать на котором он, Эренбург, считает большой честью для себя, – состоится в Университете, а не в Доме литераторов. Что это даже лучше, так и надо. Мандельштама печатает алма-атинский альманах «Простор» (№ 4 за этот год)2, и это тоже показательно и тоже хорошо. Он, Эренбург, надеется, впрочем, дожить до того времени, что и в Москве выйдет сборник стихотворений Мандельштама. Читал стихи Осипа Эмильевича, говорил живо, кратко.
«Скамейка запасных» – как говорят в баскетболе, была «короткой». Сидели только Чуковский (Николай)3, Степанов4 и Тарковский5.Чуковский прочел вслух свою статью о Мандельштаме, напечатанную в журнале «Москва», – статья трафаретная, но для первого вечера о Мандельштаме годилась.
Потом вышел Степанов, профессор Степанов, хлебниковед, и характеризовал работы Мандельштама со всем бесстрастием академичности. Цитаты, ссылки только на печатные произведения и т. п. Зато порадовали чтецы стихотворений – студенты и артисты. (Студенты – лучше, сердечней, актеры – казенней, хуже.) И те и другие держали в руках только списки, только листки, журнальные листки с перепечатанными стихами. То была воронежская тетрадь и кое-что еще. Эти чтецы выступали после каждого оратора.
После Степанова вышел Арсений Тарковский и произнес речь о том, что слава Маяковского и Есенина была гораздо громче, но у Мандельштама – особая слава, а когда весь народ будет грамотным, интеллигентным, тогда и Мандельштам будет народным и т. д.
После Тарковского вышел чтец, а потом дали слово мне, и я начал, что Мандельштама не надо воскрешать – он никогда не умирал, упомянул о судьбе акмеистов, список участников этой группы напоминает мартиролог. Упомянул о Надежде Яковлевне6… Потом прочел свой рассказ «Шерри-бренди».
Еще раньше в середине вечера Эренбург сообщил, что Надежда Яковлевна в зале. Приветственные хлопки минут 10, но потом Надежда Яковлевна поднялась и резко и сухо сказала: «Я не привыкла к овациям – садитесь и забудьте обо мне».