«Москва. 24.09.55
Многоуважаемый Яков Давидович!
Ваше письмо получил своевременно; благодарю за память. Задержал ответ, так как собираюсь менять адрес; не знаю еще, на какой – московский или иногородний до сибирского включительно.
С вожделением вспоминаю о Воркуте и с каждым днем все чаще и чаще.
Передайте привет Нине Евгеньевне.
Г. Стадников».
Теперь все про всех знающий интернет легко позволяет выяснить, что из Москвы Г. Л. Стадников никуда не уехал, с 1955 по 1959 год Георгий Леонтьевич работал в Институте нефти АН СССР. В 1957 году ученый опубликовал книгу «Глинистые породы». Ему было 75 лет, когда он получил реабилитацию.
Скорее всего, даже в преклонном возрасте он не чувствовал себя в безопасности от государства и опасался всякой связи с бывшими зэками, пусть и реабилитированными, даже с теми, с кем в тяжелое время приятельствовал.
Однажды, это уже было в 1960-е годы, мой отец увидел Стадникова на Тверской. Тот шел в глубокой задумчивости. Отец окликнул его, Георгий Леонтьевич вздрогнул и, сделав решительный жест, означающий, что он не узнает, продолжил путь. Может быть, и правда не узнал?! Ведь ученому было уже под 90.
…Возвращаемся в Воркуту 1943 года. Оказавшись на положении «вольняшки», Яков, которому к тому времени было далеко за 30, всерьез задумался о создании семьи. Написал трогательное письмо своей знакомой Нине Карновской, жившей в Рязани, а та откликнулась, приехала к нему в Заполярье. Несколько раньше положенного срока родился сын…
Об этом – в конце «Пролога», а сейчас, перескочив через несколько лет, приземлимся в 1949 году. Карновская Н. Е., похоронив в сентябре 1949 года мать, как принято по православному обычаю, организовала сороковины и, оставшись вдвоем с пятилетним сыном, решила перебраться к мужу в Воркуту. В Рязани ее, кроме могилы матери, ничего уже не держало. В Воркуте же врачи были очень нужны, а она в предыдущие приезды в Заполярье уже успела приобрести репутацию хорошего педиатра.
В начале декабря прибыли мы в Воркуту, и в первый же день отца «забрали»! Этому предшествовал обыск, о котором у меня остались смутные воспоминания. Проводили его два милиционера, настроенные довольно добродушно. В какой-то момент я потихоньку забрался на табурет, дотянулся до выключателя, последовал щелчок, и комнатенка погрузилась в кромешную тьму – в Воркуте стояла полярная ночь. Милиционеры вскочили, я тотчас включил свет. Несмотря на драматизм ситуации, все закончилось дружным смехом стражей порядка…
8 декабря отец сумел передать матери письмо: «Подозреваю, что через несколько дней поплыву надолго и далеко. Прошу тебя быть мужественной и не терять равновесия духа ради Сережки, для которого ты должна жить и мужаться. Я уверен, что все кончится для нас хорошо. Я устроюсь где-либо в Красноярском или Алтайском крае. Через некоторое время ты получишь от меня известия. Здесь не задерживайся. Лучше возвратись и поживи хотя бы в Москве… Будь умницей и спокойной. Обо мне не беспокойся. Беспокойся о себе и береги себя ради сына. Все, как ты часто говоришь, образуется».
11 декабря продолжение письма карандашом: «Еще раз повторяю, что я чувствую себя вполне спокойно. Ты должна быть спокойной и поскорее уехать из Воркуты, т. к. твое присутствие мне ничего не даст и ничем не поможет… Встретимся где-либо в Алтайском или Красноярском крае. Некоторым (Куницыну, например) удается хорошо устраиваться в ссылке».
Ход разбирательства виден из второго тома следственного дела отца. На первом допросе 13 декабря 1949 года повторяется рассказ о «троцкистской деятельности»: «Я в ноябре 1927 года на одном из комсомольских собраний выступил в защиту троцкистской платформы, по какому вопросу, сейчас не помню. Перед 15 съездом ВКП(б) я голосовал за платформу троцкистов против генеральной линии ВКП(б). После окончания работы 15 съезда ВКП(б) примерно в январе 1928 года я был исключен из комсомола за троцкистские взгляды, выступление против генеральной линии ВКП(б) и голосовал за платформу троцкистов» (дело П-28394, т. 2, л. 14).
Следующий допрос начался в половину восьмого вечера 22 декабря и закончился в час ночи уже 23-го. Стало быть, продолжался пять с половиной часов, а текст протокола уместился на трех страницах (дело П-28394, т. 2, л. 18–20). Сухие строчки не передают эмоций, криков, а может быть, и рукоприкладства. Соотношение между ходом и содержанием разговора при допросе и тем, что остается в протоколе допроса на бумаге, тоже неоднозначно. Что попадет в протокол допроса и что будет опущено, решал только следователь.