Кончилось тем, что я поступил в радиотехнический институт и по окончании его получил диплом инженера электронной техники. Когда семейный совет решил, что я поступаю в инженерный вуз, отец стал очень переживать из-за моего возможного провала на вступительных экзаменах. За математику, физику и английский язык он, правда, был относительно спокоен. Мои школьные пятерки, разбавляемые редкими четверками, некоторую уверенность все же ему внушали. И потом, по этим предметам, по мнению папы, все можно просто выучить, имея хорошую память.
Но как я смогу в условиях ограничения по времени и в нервозной обстановке написать сочинение на заданную тему?! И это при убогости моего языка и абсолютного неумения связно излагать свои мысли даже устно! Чтобы как-то помочь бесталанному отпрыску, Яков Давидович сочинил «Методическую памятку пишущему экзаменационное сочинение по литературе», и правда довольно полезную – привожу сей документ во второй части книги.
Но он еще придумал мне настоящее испытание. Свои последние школьные каникулы я проводил в детском санатории в Ессентуках. И по настоятельнейшей рекомендации отца периодически должен был писать родителям письма, в которых излагать события последних дней из моих будней в санатории. Каждое такое послание представляло собой полноценное сочинение на свободную тему, написанное по плану с обязательными составляющими: введение, основная часть и заключение.
Почтовая связь в те годы работала хорошо. На каждое письмо я очень быстро получал ответ с подробным разбором мной написанного. Разумеется, с указанием всех орфографических ошибок (если, не дай Бог, такие находились), стилистических погрешностей, логичности рассуждений, следование плану и т. д. По резкости суждений и степени критичности ответные письма моего папы значительно превосходили статьи Дмитрия Писарева «Пушкин и Белинский».
Честно должен признаться, что в то время, как другие ребята с нетерпением ждали любой весточки из дома, я надеялся, что «почтальон обойдет меня стороной». В результате отец отбил у меня охоту писать личные письма на всю жизнь. И если возникает необходимость послать поздравление, то из-под моего пера выходит что-то совершенно убогое.
За сочинение на свободную тему «В жизни всегда есть место подвигу» на вступительном экзамене я получил пятерку. А после того, как я сдал все пять экзаменов на отлично, набрав, таким образом, 25 баллов из 25 возможных, похвала отца выглядела очень сдержанной: «Молодец, сын. Ты доказал, что обладаешь весьма крепким задом».
Даже по прошествии 60 лет я не могу забыть просто переполняющее меня тогда чувство обиды. Как будто и Яков Давидович почувствовал на сей раз некоторую неловкость, потому что через какое-то время заметил:
«Сережа, я так хвастался твоими успехами, что теперь чувствую себя не в своей тарелке».
Годы спустя я задумался о поступлении в аспирантуру, начал самостоятельные научные исследования, одним словом, готовился встать на нижнюю ступень карьерной лестницы в науке. Поделился с отцом своими планами, высказав при этом серьезные сомнения в конечном успехе из-за отсутствия хоть какого-то таланта. Ответ папы был неожиданным: «Я уверен, сын, что с твоими способностями, трудолюбием и великолепным умением держать удар у тебя все получится».
Сказано это было с какой-то спокойной уверенностью, позволяющей думать, что отец все же верил в мое будущее. После похорон отца за поминальным столом несколько раз повторялась удивлявшая меня фраза, что «отец мной гордился». И еще в открытке Павла Исааковича Подляшука от 24 июня 1967 года меня насторожили слова: «Как сын – уже профессор, гроссмейстер или кто?»
В 1967 году я был выпускником вуза, лишь подумывающим о поступлении в аспирантуру, да и главные достижения в шахматах были в будущем. Профессором и гроссмейстером я стану лишь десятилетия спустя. Чем же были вызваны слова, окрашенные иронией тактичного человека? Похоже, Яков Давидович и в этом случае в глаза, не зная меры, меня ругал, а за глаза, так же не зная меры, хвалил.
«Ты не представляешь, как ты на меня похож», имея в виду характер, сказал как-то отец. Одно сходство более чем очевидно – это чтение с карандашом в руке. В домашней библиотеке хранится много книг с его пометками.
Вот фолиант «Война и мир» Л. Толстого (ОГИЗ, 1945). Все четыре тома великой эпопеи под одним переплетом. И почти на каждой странице пометки отца. Пожалуй, более всего отца тронули вопросы философии истории в «Войне и мире». Один из его восклицательных знаков обрамляет такие рассуждения автора «Войны и мира»: «Для изучения законов истории мы должны изменить совершенно предмет наблюдения, оставить в покое царей, министров и генералов, а изучать однородные, бесконечно малые элементы, которые руководят массами».
Подчеркнув слова Толстого «Для лакея не может быть великого человека, потому что у лакея свое понятие о величии», отец на полях привел известные ему высказывания на эту тему: «Для лакея нет героя» (Гете), «Для лакея нет героя не потому, что герой не герой, а потому, что лакей – лакей» (Гегель).