Протянув вперед правую руку и вытянув большой палец, будто держа направление на него, он левой рукой тянул за рукав. Тот уныло тянулся вперед, шаркая ногами, не выказывая ни смущения, ни неудобства. Да никто и не обращал на него внимания. Большинство, укутавшись в бушлаты, телогрейки, а у кого были, – в одеяла, купались в сладких мечтах.
Одни заходили далеко: им мерещилась свобода, привычные стены и сладость спокойной жизни, которую не оценили в свое время, не задумываясь о ней.
Другие, которые поскромнее, не парили в высях и не шли дальше желудочных мечтаний о горбушке от вольного, да о «премблюде» – ржаной булочке с селедкой, полагавшейся тем, кто выполнял норму выработки.
Разве один-другой, уставившись отсутствующим взглядом, подсчитывали в который раз сроки, хотя многим оставалось начать да кончить.
Китай – это от нас направо. Монголия, та чуть левее. А Гваделупа? – съязвил … это как, левее или правее?
У реабилитированного, отсидевшего три срока заключения при Сталине, в докладе сорвалось – партия Ленина – Сталина.
Вот это выучка!
Уголовное зверье становится человечным с детьми. Девочка лет 12-ти и мальчик-дошкольник, плачущие, голодные на берегу Печоры. Их берут с собой, кормят, успокаивают.
Уголовник, погоревший по 58-й статье, доверительно делится со мной в ссылке:
– Мы с тобой воркутяне, а это все – мусор.
Я чуть было не почувствовал себя столбовым дворянином.
Тенор Печковский3 взбунтовался:
– Полковников много, а теноров – два: я да Козловский.
Труд с улыбкой и без улыбки.
Киргиз в тюрьме, ночью среди храпа, стонов и бессонницы, стоя на коленях, бьет поклоны, молитвенно сложив ладони. Он плохо говорит по-русски и всех одаряет своей доброй и умиротворяющей улыбкой. Лежит он у дверей, рядом с вонючей парашей.
Федька Ларионов о «Жорке-Москве» восхищенно:
– Мужик башковитый. От вокзала до адмиралтейства проедет разок в трамвае, глядишь, бумажник в кармане появился.
– Выпустили Сашу Черного4.
– А сколько он отсидел? – спрашивает реабилитированный.
Ленинградка Максимова, «чистая» вольная, увидев лагеря, воскликнула:
– Нет, это не государство! Это не наше государство.
Бригадир «Москва» артисту балета:
– Попляши на карачках, на третьем пласту в забое.
Письма с того света.
На этапной барже, среди отпетых рецидивистов и умученных следствиями, простыми «политиками» по 58-й, подрались двое. Педагог с бледно-желтым лицом, неизвестно как сохранившимися длинными волосами попа и журналист в интеллигентном пенсне. По-бабьи, совсем не по-мужски, они колошматили друг друга, неумело поднимая кулаки высоко над головой. Нам было неприятно и тоскливо видеть, как опускаются некоторые из братии нашей. Но уркаганы ликовали и наслаждались зрелищем:
– Вот ето да, вот ето бобры, не подгадь, очкастый.
Составление меню – начало голодного психоза.
На допросе следователь требует:
– Ну, будем признаваться?
Арестант сидя рассматривает карту Европы: красный буйвол уперся рогами в малюсенькую Европу. Ну чего бояться, думал бы, зачем сажают, терзают.
Брехливая натура.
Партий и течений, как цыганских балаганов.
Девушки выходили замуж все честные, что теперь является предметом роскоши.
В деревне пшено в магазине можно достать лишь под яйца.
Книги написаны идеологически, а не для народа.
Образование нужно для правильного и мягкого выражения.
Обрезки из-под ножа всего лишь по 2 коп. фунт, мясо 3 коп., пироги с разной начинкой 5 коп.
Татуировка: что нас губит; нет в жизни счастья; помню мать родную; у одного даже – Сталин.
Картежная игра в тюрьме.
Хромовые «колеса» – мечта всех комендантов.
Лес – частица призрачного мира, неизвестно откуда спустившаяся на землю.
Героизм отчаявшегося – он жалок и страшен.
Душа выветрилась, мозг окостенел.
Лагерные бригадиры – урки5 и фраера6.
Фраера презирают урок и остерегаются их, урки ненавидят фраеров и точат на них зуб, старые лагерники обозлены на новеньких за то, что те долго гуляли на воле, новенькие на старых, обещающих им отбыть от звонка до звонка да еще получить довесок; сильные против слабых (из-за них не выработаешь горбушку), слабые против сильных (из-за них «накроешься»); двести человек – двадцать враждующих партий, и все это именуется – дружный коллектив участка «Парижская коммуна».
Южане: мул и негр на Воркуте, в тундре.
Интеллигентного вида вахтер. Добродушный с виду. Убивает з/к, пытавшегося вбежать в зону.
Новый этап. Что такое этап. Селедка без воды. Купе без места. Пересылка. Доходяги. «Одни наркомы и профессора». Какой толк от них. На этапе возмущались ими – котелок ни хрена не варит. Заманивали фраеров к шпане.
Кровавая хроника 1937 года. Май 1938 года – кирпичный завод. Импозантный Кашкетин в очках.
Распределение паек по двадцаткам – кому первому выбирать – хвосты, середки, головки, горбушки, с довесками и без них.
Боялся спецотдела, завкадрами, управдома, дворника, почтальона, а уж о соседях и говорить не приходится.
Политбюро похоронных процессий.