– Не дистанцию, а инстанцию, – робко поправил проситель.
– Я тебе поучу. Смотри ты у меня, – пригрозил начальник, – много об себе понимаешь.
Уркачам нахально врет и ложь свою сопровождает возгласами:
– Я завсегда стою за правду.
– Вот, человек не даст соврать, – говорит он, показывая на такого же мошенника.
– Я зазря брехать не буду.
Ишь ты совесть заимел.
Одную мясу жруть.
Я же наперед говорю.
Переживательная картина.
– Ты Маркса читал?
– Читал.
– И что он говорит?
– Да мало ли чего он говорил. Всего не упомнишь.
Торговля возле лагерной кухни – раздаточной. Баланда за закурку. Черная биржа. Полпорции дробленой крупы (сечки) – размазни за суп из турнепса.
И, как подобает, торговля нередко переходит в грабеж. Где выторгует, где обманет на фармазон11, и, если возможно, то и силком отберут.
Бытовики охраняют и ненавидят пятьдесят восьмую, а сами распевают:
«На 17 партсъезде раздаются голоса,
В обязательном порядке брить повсюду волоса».
Мы народ положительный – на все положили.
Шибздик!12
Асмодей проклятый!13
– План дашь?
– Гражданин начальник, одни наркомы да профессора очкастые собрались. Какой с них толк?
– И звезда с звездою говорит, – тут запел кто-то.
– Лучше бы помалкивали, а не то еще срок зроблють, – сострил хохол.
Масло в голове у него есть, мужик ухватистый.
Люди моего возраста уже умирают и завершают дело жизни, а я собираюсь начать, но для чего?
Важный индюк, попав в з/к, быстро становится дохлой курицей, а потом, чуть выкарабкался, и – обратное превращение.
«Эй, ты, сундук» – обращение к мужику.
В бараке, где добрая половина – доходяги, висит вылинявший плакат с надписью: «Труд – дело чести, доблести и геройства» (И. Сталин).
Белые фетровые сапоги – вершины мечтаний урок и потенциальных карьеристов.
Шестнадцатилетний Сморчков распевал частушки:
Его спрашивают: Следователь-то у тебя молодой?
– Нет, не молодой. Лет двадцать будет.
Старик – мужик, отбывающий срок по 58 статье ошеломлен, впервые увидев гражданина начальника в новеньких золотых погонах. В ответ на какое-то замечание начальства он вполне искренне и испуганно прокричал:
– Слушаюсь, ваше превосходительство!
Крупный профессор, ущемленный и обозленный, социологизирует:
– Февраль? Англо-французские штучки!
– Октябрь? Еврейско-немецкие штучки!
Доходяга того и гляди не сегодня завтра отправится в небытие. Ног не волочит. Глаза обрели свинцовую мертвенность. Но продолжает балагурить:
– Все пропьем, гармонь оставим, танцевать заставим.
– Не дай бог на волю попадешь.
Авария в шахте. Грубияны, задиры и забияки, мрачные люди, казавшиеся волками, нежданно проявляют отчаянный героизм в спасении товарищей.
В бараке 200 человек спят вповалку на сплошных двухэтажных нарах. Только у некоторых матрацы или одеяла. Редко то и другое. Грязно, вонь, муторно. Орет радио: «Эх, хорошо в стране советской жить. Эх, хорошо у нас счастливым быть».
В углу – кабина: закуток, отделенный от всех досками, правда, сколоченными от потолка до пола. В кабине – топчан, столик. На стене – картинки из газет, полуголая или голая женщина. Цветы из бумаги.
Здесь живет бригадир – Жорка-«Москва». Этот закуток кажется верхом уюта и комфорта. Но рядовой з/к только в мыслях мечтает о таком рае.
И как тебе не бессовестно всех на свой метр мерять.
На него писали доносы, его изгоняли с работы, его сторонились, как прокаженного, он был жертвой человеческой несправедливости и волчьих нравов. Он должен был платить людям тем же – неприязнью, равнодушием, презрением. Но ничто не могло подавить в нем живого интереса и, пожалуй, даже любви к людям.
Как когда-то в годы юности, молодости, и теперь человек оставался для него непрочитанной и полной захватывающего интереса книгой. И неважно, был ли этот человек мусорщиком, собиравшим утиль в помойных ямах, или ученым, чье имя почтительно произносилось на университетских кафедрах; был ли он карманником, изловленным в трамвае, или матерым медвежатником, совершавшим нападения на банковские сейфы.
Для него не было никого и ничего интереснее человека. И этот постоянно теплившийся в нем интерес скрашивал, облегчал жизнь, от которой, казалось, не оставалось более ничего.
Фельдшер – лекарский помощник – помощник смерти.
Он у меня в заду был, а потом сбежал.
«Парижская Коммуна», «Заря Севера», «Октябрьской революции» – наименования бараков, каждый из которых населен двумястами ожесточенных, умученных трудом и совершенно различных людей.
По местному радио читается полуграмотный текст, написанный бытовиками, т. е. жуликами, растратчиками, хулиганами, злостными неплательщиками алиментов, ворами-рецидивистами и прочим социально-близким элементом, пользующимся сословными привилегиями.