Спецконвой ведет двух женщин на Север – артистку и художницу. Конвоиры «подзаложили», спят младенческим сном. Винтовки, как это часто бывает, оставлены на попечение конвоируемых, тех, кому обычно читают молитву:
– Шаг в сторону будет рассматриваться как побег, оружие применяется без предупреждения – упреждаю.
Женщины в страхе за оружие и за себя испуганно жмутся в угол землянки. Одна из них готова защищаться на смерть, другая, наоборот, готова на все:
– Все равно умирать, – шепчет она подруге, – так чего же бояться их, правда, они страшны своими преступными мордами.
К удивлению и неожиданно ожидание закончилось идиллически.
– Пой, – сказал, мрачно ухмыляясь, один из них.
И она со слезящимися глазами, слегка осипшим от долгих переходов, недоедания запела своим когда-то прекрасным голосом, негромко, внятно и задушевно.
Год 37-й. Это, кажется, назревает трагедия. Но трагедия без сюжета или, во всяком случае, без сквозного действия, сказал бы Станиславский. Нет смысла, нет здесь цели. Сокрушают всех, кто подвернется под руку, – и не только, не столько врагов, сколь преданных себе друзей и врагов.
– Гражданин начальник, дозвольте отойти малость.
– Зачем?
– По нужде.
– По какой еще нужде?
– По малой.
– Нечего отходить, на месте справишь нужду свою.
– Тут бабы рядом, неудобно.
– Какие еще бабы? Заключенные-то?
Голодный, измокший, но никогда не унывающий остряк балагурит, вызывая умученные улыбки:
– Наполеон недоносок, да и многие другие великие не доношены своими мамами. Не помню, при каких обстоятельствах появился я на свет. Но бабка рассказывала, что я был переношен, чем вызвал тревогу за судьбу, не свою, конечно, за мою судьбу не тревожились, а мамы.
С этого дня пошли беды.
Худощавый, тщедушный юноша тенью движется по бараку, он молчалив, лицо его сумрачно. Он будто не живет вовсе, или жизнь спряталась в нем где-то глубоко. И только поздно, когда осипший за день громкоговоритель передает траурные звуки 6-й симфонии Чайковского, парень, словно скрывая свой тайный порок, подкрадывается к репродуктору и, поднимаясь на носки, старается влезть в раструб, издающий звуки.
– На воле-то ему грош цена и смотреть на него не смотрят, а здесь он гражданин начальник. Его хоть и не уважают, а боятся.
– Одную мясу жруть, – завистливо добавил …, словно продолжая свои мысли, привязанные к желудку.
Цинга ломит кости, ведет на сон, мозг вяло работает, вызывая мечту: наесться до отвала, отоспаться до сладкого опьянения и уж потом – за работу, где-нибудь подальше от людей, в уединении, чтобы не возвратиться сюда – метеорологом в горах, бакенщиком на реке, чабаном в лугах, ночным сторожем, чтобы жить, когда все спят, и спать, когда все живут. Мало ли таких мест. Все жмутся к городам, большим населенным пунктам, к людским муравейникам, а мы бежим от них.
Дальше уедешь, тише будешь.
Голые, полуголые, проигравшие все до паек на ближайшую неделю, сидят в уголке на верхних нарах, поджав под себя ноги, похожие на призраки в ночном бараке.
«Индия» – зовут их. Хитров рынок и Ермаковка в Москве – это аристократический салон перед «Индией».
Мужик по фамилии Барсук – хохол, хитрец.
Вам не подраться, нам не посмотреть.
Все, что недоступно нашему пониманию или стоящее выше его, мы считаем глупостью.
Мглистый рассвет мартовского утра, когда занимался новый день. С рассветом наступает жизнь, но тут наступала новая жизнь.
Не всегда испытанная дорога лучшая. Не всякая прямая – кратчайшее расстояние.
Без намордника и выпускать нельзя. По пятам формуляр со статьей ходит.
Его речь – горный поток, ни на секунду не останавливающийся, сметающий на своем пути препятствия мелкие и ловко огибающий мощные глыбы, со временем разрушаемые им.
Ассенизаторы лагпункта – литературовед и поэт.
О снах. Сны мучительные, но легко вставать. Сны легкие, но мучительно вставать.
Монгол почти не знает русского языка. Но ему помогают различные модификации неприличного слова, употребляемого то как прилагательное, то как сказуемое, то как междометие. Им выражает он горести и радости, одним словом, все свои чувства. Все дело в интонации, да, пожалуй, еще в широко варьируемых окончаниях.
Мужик любит восклицать:
– Как честный человек и гражданин…
– Мне образование не пущает ишачить.
– Коверкоты боюсь испачкать, – показывая на свои лохмотья, именуемые в каптерках солидно – «обмундирование второго срока».
На Печоре два пароходика – «Социализм» и «Республика», деловито шумя, пыхтя и отдуваясь, как неумелые пловцы, волокли баржу с заключенными.
В тюрьме дни медлительные и монотонные, превращаются в месяцы быстрые и пестрые.
– Работа не волк, в лес не убежит.
– Оно правильно. А вот пайка – волк, чуть что, норовит из рук.
Штрафная зона – чтоб не шипели, к черпаку привязал на длинной бечевке кусочек мяса. Бригада получает баланду и воображает, что с мясцом.
На воле не чувствуется радостей. Тут их много: кого-то освободили – радость; работенка полегчала – радость; махорочку в ларьке дали – радость. Да мало ли их.