Женщины в Воркутлаге – штаны, бревна, норма, пайка, тоска.
В тюрьме стараются подавить чувство страха перед ожидаемым повторением пройденного. Стараются позабыться – «нелегальные» шахматы, чтение, воспоминания и даже смех.
Свистун. Дипломатический обозреватель живой газеты «Свисток».
Каждый из них чувствует свое превосходство над другом, и это цементирует дружбу.
Сегодняшний год и на сегодняшний день.
Повторники, т. е. старики, по преимуществу выведены на прогулочный двор тюрьмы. Бытовички, обслуга тюрьмы, высыпали на край двора (дальше конвой не пустит). С удовольствием разглядывают они мужиков.
– Тетя Даша, вот тут ты себе подберешь мужичка настоящего.
– А я уж присматриваю, – откликнулась пожилая с косынкой на голове тетя Даша.
И немного погодя разочарованно сказала:
– Тут не подберешь. Все попы какие-то.
– А как работали вместе Кирилл и Мефодий, Маркс и Энгельс, Ильф и Петров…
– Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда, – продолжил саркастически Х.
– Они не работали, – не поняв шутки (приняв всерьез) сказал У.
– А кто их знает, чем они там занимались, – продолжал шутить Х.
Через три года после первой встречи в райкоме с райкомцем Артюховым, встреча вторая с ним – в бараке.
И вообще все сановники из бдительности, не бравшие на работу, сами превратились в з/к.
Адские способности.
Поэт Акафист14.
Баламут черт нерусский. Я твою веру мотал.
Кличка урки – Бацилла.
Сильно интеллигентный начальник:
– Нужно мыслить диалектически.
– А нам бы костылей для рельсов.
Ты, вахлак!15
Вековать нам здесь.
Надо вжиться и проживешь. Сейчас баланды мало, а потом будет хватать.
Такой выжига16, что берегись его.
Писем давно никто не получает. Восемь месяцев в году нет связи с остальным миром. Но пишут многие, особенно новые лагерники. Пишут, относят в лагерную экспедицию. Здесь – бытовики. Читают письма, хохочут, выбрасывают на помойку.
Власть развращает и властителей, и подчиненных. Люди перестают быть людьми. Остаются полубоги и полурабы.
Два впечатления от камеры. Первое – вступаешь в нее новичком. Полутемно. Вонь. Разбойничьи лица, и кажутся они насмешливо недружелюбными.
Другое – когда возвращаешься с допроса: не так уж темно, вонь не вонь, а уют и что-то дружелюбное, и даже родное. Вечерние щи, ложка песку, два бесформенных леденца, папироска, печеньице от чьей-то передачи. Тебя окружают теперь верные друзья и братья. Некоторые подымаются с нар, подтягивая кальсоны, чтобы послушать тебя и пр.
Тебя не трогают, ты ногами не дрыгай.
Рот большой, а пайка маленькая – хронически голодный Гнатюк.
Интеллигент и коммунист в прошлом сошелся со шпаной. Все потеряно, говорит он, а с ними жить надежней.
В мрачном кипении испарялось все – любовь, теплые воспоминания, надежды и где-то на дне души оставалось выкристаллизовавшееся чувство – обиды и озлобления.
Увлекся работой, вошел в трудовой раж, а это не бутафорский энтузиазм.
Хрен на хрен менять, только время зря терять. А ты хотел бы копейку на рубль.
– И правильно, ничего обидного – трудовой лагерь и народ наш трудовой.
– Не рассказывай. Сходства много, как между публичной библиотекой и публичным домом.
С верхних нар смотрел вниз. Как зверинец, думал он. Нет, не зверинец, а плотва, загнанная в сачок. Суетится, мечется, но какая же это плотва? Академик, нарком – не плотва.
Пьяный спецконвой и з/к, оберегающий их ружья.
Сентенция: не умеешь воровать, не воруй.
Балагур: унылая картина, очей разочарованье.
Почти по любви – за пачку махры.
Корзубый:
– А по ФИО хочешь?
Мертвый дом? Нет, живой, и даже очень. Все думают о жизни, мечтают и чего-то ждут. От громкоговорителя не оторвешь.
– Курс изменится.
– После моей смерти.
– Нет, я доживу. Курсу 60, а мне 40.
Надежды и радость от второго пункта заключительного слова Сталина на февральском пленуме ЦК ВКП 1937 года17.
– Не смотри, что он тощенький да маленький, а похож на хорошую крепежную стойку – ее крутит, давит, вокруг все валится, а она жмется и стоит.
Угодил в каталажку, похуже кондея.
Лошади не лезут в шахту, хитрят, обегают и бегут из шахты при появлении первых шахтеров с лопаточками. Каждая лошадь – ушлая.
Оскорбление – ты и здесь отожраться хлеба не можешь.
Кого берут-то? Да мелкота всякая идет. Мелюзга.
Пятилетняя девочка, довольная вниманием, говорит мужикам:
– Вы будете моими подругами.
В тюрьме – живот болит – ихтиоловая мазь; цинга – ихтиоловая мазь и так всегда.