Ирина опустила голову. Толстые рыбки плавали в аквариуме и глядели на нее выпученными глазами, такими же холодными и безжизненными, как глаза Цоя.
Теперь, в этом кабинете, Ирине было ясно то, можно было предсказать с самого начала: у мягкой интеллигентной преподавательницы истории, в жизни не препиравшейся ни с кем страшнее декана, не было ни единого шанса в беседе с одним из самых жестких и умных российских промышленников. Альбинос бил ее в споре так же легко, как он избил бы ее на ринге.
— Это не правда, — вдруг сказала Ирина, — не правда, что вы не обиделись.
Сначала вы обиделись, а потом уже было все остальное. И шахта, которую вы отняли. И война в Сибири… Вы как два шестилетних ребенка, вы и Слава. У вас понты дикие, кто куда ехать должен, кто кому должен первым звонить, Вот вы два часа меня в кабинет не пускали, а сами здесь сидели… Вы только не думайте, что я обижаюсь, мне просто горько, вы же ведете себя как ребенок…
Ирина взглянула на Цоя и осеклась. Что-то внезапно переменилось в кабинете, перед Ириной теперь сидел очень могущественный и очень одинокий человек. Еще более одинокий, чем Вячеслав Извольский, потому что у Извольского хотя бы была Ирина и пара близких друзей, а у Цоя не было никого, кроме страшноватых партнеров и певичек, степень привязанности которых была прямо пропорциональна количеству подаренных за месяц бриллиантов.
— Ну что же, Ирина Григорьевна, — сказал Цой, — я, действительно, был… раздосадован. Можете так и передать мужу. К сожалению, после этого случилось множество других вещей. И я не думаю, что меня и Сляба интересует история вопроса. Мы не историки, знаете ли.
Ирине отчаянно хотелось заплакать. Цой встал, вежливо наклонил голову.
— Мне пора уезжать, — сказал Цой, — у меня бардак в расписании из-за нашей встречи. Вы на машине?
— Нет, на такси.
Цой уже вежливо распахивал перед Ириной дверь кабинета. В предбаннике оживший телохранитель снимал с вешалки длинное кожаное пальто. Рядом с ним стоял тот самый сорокалетний здоровяк.
— Сергей, я на Поварскую, — бросил Альбинос, — скажи, чтобы Ирину Григорьевну отвезли, куда ей нужно…
Тем не менее они вышли вместе, Цой и Ирина, и так как они вышли во внутренний дворик, где стояли машины, а не на улицу, то Ирина с удивлением заметила посереди лужайки внушительный медный памятник. Памятник во всем повторял известную статую Дзержинского, когда-то грозившую всей России с Лубянки, только был раз в пять меньше ростом. Но даже и в этом виде он возвышался над «мерседесами» во дворе, как скала над муравьем.
— Это что? — спросила Ирина.
— А, какие-то идиоты к нам привезли на переплавку. Медь же.
— А зачем вы его поставили у себя под окном?
— Люблю великую Россию, — без тени иронии сказал Цой. — Вот подхожу я к своему окну и любуюсь на медного Дзержинского, сверху вниз.
— И часто вы подходите к окну? — спросила Ирина. Но Цой понял ее вопрос по-своему.
— Часто. Оно же у меня бронированное, — ответил он.
Извольский вернулся на виллу заполночь. Он поцеловал Ирину и тут же поднялся в кабинет, сделать еще несколько звонков, а когда Ирина спустя полчаса вошла в спальню, Извольский уже лежал в постели, закрыв глаза, и поверх белого одеяла валялись какие-то бумаги и невыключенный сотовый телефон. Ирина тихонько потушила свет и юркнула под одеяло, решив, что Слава уже спит.
Но спустя пять минут Извольский пошевелился, пошарил рукой в поисках бумаг и спросил:
— Что это была за машина, на которой ты вернулась домой?
— Я ездила к Цою. Я хотела, чтобы вы помирились, — ответила Ирина.
Извольский лежал неподвижно.
— И что сказал Альбинос?
— Он сказал, что ты приказал убить Горного и всем про это врешь, даже жене.
— Вот наглая сволочь, — равнодушно проговорил Извольский, — а то он моей жене скажет правду…
— Ты не сердишься, что я ездила к нему?
— Я на тебя не сержусь, — сказал Извольский, — но ты понимаешь, почему я тебе не рассказываю о своих планах? Я не могу рассказывать о них человеку, который вдруг способен пойти и поговорить с Альбиносом.
Отключения электроэнергии на Павлогорском ГОКе в октябре стали постоянными. Больше всего в этой ситуации Ахрозова беспокоило состояние дамб.
Сибирская зима — вещь серьезная, и чтобы зимой верхний пруд не промерз до дна, в него требовалось закачать воду по самый край. Насосы работали каждый день, — и каждый же день их отключали. Уровень воды в верхнем пруду ходил туда-сюда, неизбежно подтачивая дамбу.
Ахрозов поднял проектную документацию по дамбе: там было сказано, что плотина отстроена из армированного бетона и сверху облицована бетонной стяжкой.
Ахрозов несколько успокоился, На самом деле это было не так. Дамбы на комбинате строились в два приема. Сначала, в середине пятидесятых, верхнее шламохранилище вмещало шесть миллионов кубометров воды. Плотину строили зэки, и строили на века: насыпь стянули бетонной опалубкой с насмерть проваренными креплениями. Поверх положили армированный бетон.
