Премьер-министр нуждался в Венеции, как никогда прежде, и благодарил Бога, а еще больше – руководство больницы за то, что ей дали несколько выходных на следующей неделе из-за переутомления: у нее было высокое кровяное давление. Он сказал, что заберет ее с Мэнсфилд-стрит в среду, 3 марта, в шесть пятнадцать вечера, и они вместе поедут на обед к Ассирийцу.
С того момента, как она села в машину и чмокнула его в щеку, он понял, что их планы на будущую неделю совершенно не совпадают, но продолжал настаивать, достал карманный ежедневник и постарался выкроить в расписании как можно больше времени, чтобы побыть вдвоем. Венеция сказала, что уезжает на уик-энд в Олдерли, и он ждал от нее приглашения, но она промолчала.
– Послушай, – наконец сказала она, – прошу тебя, не пойми меня неправильно, но я два месяца не виделась с друзьями и просто не смогу уделить все свое время тебе. Не думаю, что это будет справедливо по отношению к ним, а если совсем честно, то и ко мне тоже.
Он так перепугался, что не знал, как ответить. Она никогда прежде так с ним не разговаривала.
– Да, конечно, прости меня.
Он отложил ежедневник и попытался сделать вид, что все понимает, ничего страшного, просто она устала и немного вышла из себя. Оставшуюся часть поездки они проболтали, словно ничего не произошло, но втайне от нее он чувствовал себя глубоко несчастным.
Этот обед стал для него сущим адом. Никогда еще Венеция не казалась такой красивой. Из-за тяжелой работы и скудного питания в больнице она похудела, но перенапряжение как будто пошло ей на пользу. В ее взгляде появилась какая-то неземная прелесть, отчужденная, холодная, недоступная, как у одной из тех актрис, в которых он влюблялся робким школьником, как у самой Мэдж Робертсон. Он смотрел, как Венеция смеялась и сплетничала с Ассирийцем и другими гостями, и хотя она говорила и с ним, а когда он уезжал, даже коснулась его руки и прошептала: «Прости за то, что я тогда сказала, я не хотела, чтобы получилось так резко», его все равно мучили ужасные предчувствия.
Полночь давно миновала, а он все лежал без сна, пока наконец в час ночи не решил, что должен рассказать ей обо всех своих переживаниях:
Премьер-министр сразу же отправил письмо и попытался сосредоточиться на работе, но безрезультатно, и он снова написал ей утром, всего пару строчек: крик боли, который не смог сдержать.
Целый день он ждал ответа, но письмо пришло только в девять вечера, доставленное посыльным в дом министра внутренних дел на Смит-сквер, куда его пригласили на обед. Он повернулся спиной к гостям и прочитал:
Премьер-министр унес письмо с собой на Даунинг-стрит, положил на столе, читал и перечитывал его, внимательно изучая каждое слово, пытаясь разгадать глубинную подоплеку, как будто это была одна из полученных прошлым летом телеграмм кайзера. Она не написала «милый» – только «дорогой». Он взялся за перо.
