Впервые с тех пор, как помнил себя, он провел всю ночь без сна, настоящую nuit blanche[40], слушая, как раз за разом бьет колокол Биг-Бена. «Я теряю рассудок», – подумал он. Ничего невозможного в этом не было. Люди часто сходили с ума прямо в кабинетах. В 1822 году Каслри, бывший тогда министром иностранных дел, перерезал себе горло ножницами и умер на руках у врача. Утро премьер-министр встретил с облегчением.
Ровно в два пятьдесят пять он подъехал к дому на Мэнсфилд-стрит. Венеция уже стояла у окна, ожидая его. Увидев машину, она сразу вышла, поцеловала его, взяла за руку и, как только «нейпир» тронулся с места, тихо сказала:
– А теперь расскажи мне, что именно тебя тревожит. Я начинаю беспокоиться.
Они подъехали к Хэмпстед-Хит, и он попытался объяснить ей, что чувствует, как это мучительно, что он любит ее больше, чем она его, как необходима она ему, как он боится ее потерять и задумывается о самоубийстве.
– Прошлой ночью и вправду был один момент, когда я молил о сердечном приступе. И что хуже всего, я понимаю, что сделать ничего нельзя. Я вовсе не виню тебя, милая. Не хочу единолично владеть твоей жизнью. Никто не был так добр ко мне, как ты. Я понимаю, что мои притязания неразумны. Но внутри меня словно бы появилась трещина, которую невозможно заполнить. Возможно, она всегда там была.
Она обняла его:
– Ох, бедный мой Премьер, не преувеличивай! Ты должен понимать, что дело в перенапряжении войны, тревоги за Ока, Беба и Реймонда и всего остального. Я по-прежнему здесь, с тобой.
– Сейчас – да, но надолго ли? Ты закончишь стажировку и отправишься в какой-нибудь проклятый госпиталь во Франции, и я больше тебя не увижу. Или выйдешь замуж за кого-нибудь. Я понимаю, что это неизбежно, но не думаю, что смогу вынести такое.
– Я еще окончательно не решила, поеду ли во Францию, но, даже если и так, ты ведь сможешь навестить меня – под предлогом какого-нибудь официального визита. Что касается замужества, то до него еще далеко, но, даже если это произойдет, мы все равно сможем видеться.
– Как прежде, уже не будет. Это будет невозможно. Мне невыносима сама мысль о том, что придется делить тебя с кем-то еще.
И все же он почувствовал себя немного лучше, после того как излил ей душу, и она была невероятно добра и нежна к нему. Когда в половине пятого он высадил ее на Мэнсфилд-стрит, все было почти как в прежние времена. Даже когда премьер-министр сказал: «Знаешь, я собираюсь поехать на уик-энд в Уолмер, но могу еще передумать и отправиться в Олдерли», а она мягко ответила: «Думаю, с этим могут быть сложности», он безропотно принял отказ.
Он написал ей из поезда, уже ближе к вечеру:
И той же ночью он написал снова:
А потом написал еще раз, на следующее утро, и днем, и в полночь. И воскресным утром, и опять ночью.
А дальше было возвращение в Лондон и к Дарданеллам.
