– Наверное, подходящего момента, чтобы сказать тебе это, не будет никогда, так что лучше сейчас. Моя стажировка в больнице заканчивается через три недели, а потом меня направят медсестрой во Францию.
То, что премьер-министр ожидал удара, ничуть не помогло его выдержать, и хотя он поклялся себе, что хладнокровно воспримет эту новость и постарается поддержать Венецию, но все равно, оглядываясь назад, боялся, что устроил сцену, требуя объяснить, как могла она покинуть его в такой критический момент войны, когда больше всего была нужна ему, перевязывать раны во Франции способна любая из сотен, тысяч других женщин, и разве могло это сравниться с тем уникальным вкладом, который она внесла бы, разделяя все тяготы с руководителем страны?
Она не пыталась спорить и выслушала все это не с каменным лицом, что он еще мог бы понять, а с печальной, сочувствующей, почти сожалеющей улыбкой, а когда они подъехали к больнице, поцеловала его в щеку и сказала, что надеется увидеться с ним в следующую пятницу.
– Значит, не раньше? – жалобно спросил он, пока она выходила из машины.
– Боюсь, нет.
Премьер-министр почувствовал себя настолько опустошенным, что тут же, как только машина тронулась в долгое путешествие к замку Уолмер в Кенте, куда он решил добираться не на поезде, принялся писать ей письмо почти неразборчивыми каракулями, подпрыгивая и раскачиваясь по Майл-Энд-роуд на заднем сиденье «нейпира»: «Милая, ты только что покинула меня, и я охвачен печалью…»
Он остановил «нейпир» в Мейдстоне, увидев здание почты на другой стороне дороги, добрался туда, петляя между машинами, купил марку и отдал письмо для отправки, а потом стоял на краю тротуара и смотрел, как с шумом проносятся мимо легковые автомобили и грузовики, поднимая ветер, едва не сбивающий с ног. Это произошло бы мгновенно: «Умереть, уснуть – / И только; и сказать, что сном кончаешь / Тоску и тысячу природных мук, / Наследье плоти…»[43] Премьер-министр представил свое изломанное тело, подброшенное в воздух, может быть, секунду-другую агонии, а после ничего. С полминуты он задумчиво простоял на обочине, пожилой джентльмен в сюртуке и цилиндре, на которого водители проезжающих автомобилей не обращали никакого внимания, а затем осторожно вернулся к своей машине.
Она хранила письмо Монтегю в том же чемодане, что и письма премьер-министра. И нельзя сказать, что часто в него заглядывала или заглядывала вообще. В этом не было необходимости. Нужную фразу она помнила наизусть.
Иногда ответ казался ей совершенно очевидным и не заслуживающим размышления.
Потому что она его не любила. Что еще к этому нужно добавить?
Но все же она не отвергала окончательно такую возможность и старалась в феврале и марте видеться с ним чаще. Соглашалась, когда он предлагал подвезти ее до больницы или обратно до дома. Сходила с ним в «Савой». Посещала его званые обеды. Даже пригласила на уик-энд погостить в Олдерли, и там они, сидя в библиотеке, вместе читали «Статую и бюст» Браунинга.
