Ей нужно было какое-то время побыть в одиночестве, подумать, и в последние две недели она замкнулась в себе, пытаясь найти убежище в тяжелой, отупляющей работе больничной санитарки. Даже соглашалась на дополнительные дежурства. Трудно жалеть себя, когда вокруг раненые солдаты. Все это время она не общалась с Монтегю, не отвечала на его письма, а также по возможности избегала встреч и с премьер-министром, хотя от его посланий было никуда не спрятаться. Когда она отказалась от пятничной прогулки, в понедельник днем он прислал ей полное страданий письмо:
Не могу подобрать слова, чтобы передать, какой это был удар для меня – не увидеться с тобой в тот день. Я возлагал на него столько надежд, столько страстных ожиданий. Для меня этот солнечный день словно бы сменился беспросветной, унылой тьмой. Особенно грустно было потому, что я хотел откровенно и подробно поговорить с тобой о новом и странном развитии дел. Как ты могла заметить, газеты тори ополчились лично против меня. Судя по статьям в «Таймс» и «Морнинг пост»…
Вечером он написал опять. Письмо доставили, когда она возвращалась к себе после дежурства.
У меня состоялся необычный и крайне интересный разговор с Л. Джорджем. Он заявил, что всем мне обязан; что я поддерживал его и защищал, когда многие были настроены против него; что он скорее согласился бы 1) дробить камни, 2) копать картофель, 3) быть повешенным и четвертованным (эти метафоры он использовал на разных этапах своей сбивчивой, но эмоциональной речи), чем сделать или сказать что-нибудь враждебное мне или даже просто затаить предательскую мысль. Он также добавил, что все наши коллеги испытывают ко мне те же чувства. Его глаза увлажнились от слез, и я убежден, что при всей его кельтской импульсивности и горячности он говорил совершенно искренне. Разумеется, я заверил его, что никогда, ни на мгновение не сомневался в нем, и это чистая правда, а он сердечно пожал мне руку и внезапно вышел из зала. Тебя это не заинтересовало, милая?
Заинтересовало? Не то слово. Это ее встревожило. Если он и в самом деле считал энергичного, обаятельного, циничного, маниакально амбициозного канцлера Казначейства «совершенно искренним», то явно оторвался от реальности. Несмотря на усталость и решение сохранять дистанцию, она не могла не ответить ему, тем более если это она, как считал Эдвин, виновна в том, что он потерял хватку. Венеция написала ответ тотчас же.
