Но ни разу за все это время она не заговорила с ним о его робком полупредложении, да и он тоже. Этот вопрос так и остался подвешенным в воздухе. Но когда она пыталась представить себя его женой и бросала украдкой взгляд на Монтегю, сидевшего рядом или напротив нее, то сразу понимала, что это попросту невозможно. И дело не в том, что как мужчина он не вызывал у нее никакого интереса. Скорее, она испытывала к нему безотчетное физическое… да, если говорить начистоту, то слово «отвращение» не было бы самым грубым из всех возможных. Нигде в этом несуразном, грузном теле под плотным старомодным костюмом не могла она разглядеть хотя бы искру сексуальности. Она вздрагивала от одной только мысли о том, что он – с этими зубами, с этими жесткими черными усами! – может поцеловать ее. А уж подумать о том, чтобы лечь с ним в постель, было просто невыносимо.
Однако…
Он нравился ей больше всех в ее окружении. Хотя Монтегю и прозвали Тетушкой за суетливость и нервозность, ему почти всегда удавалось рассказать что-нибудь увлекательное или же рассмешить Венецию. Он никогда не надоедал ей, чего больше нельзя было сказать о премьер-министре. Она уже боялась подойти после работы к своей почтовой ячейке, снова набитой письмами. А пятничные прогулки превратились для нее в испытание, которого она всячески старалась избежать. Последняя встреча, когда Венеция решилась рассказать ему о своих планах отправиться медсестрой во Францию, а потом полчаса выслушивала его жалобы, не только утомила, но и разозлила ее. Как он вообще мог подумать, что она пожертвует всей своей жизнью только ради того, чтобы прибегать к нему по первому зову?
Нужно было отыскать какой-то выход.
В непривычной растерянности после этой вздорной поездки она и решилась обратиться за духовным наставлением, приняв в воскресенье святое причастие всего третий раз в жизни. Церковь Венеция специально не выбирала, лишь бы та оказалась где-нибудь поблизости.
Церковь Святого Филиппа была построена всего двадцать лет назад: высокое викторианское здание, больше похожее на фабрику или склад, стоящее во внутреннем дворе больницы рядом с изолятором. Паркетный пол. Неф, заполненный инвалидными колясками и людьми на костылях. Венеция сидела в задних рядах вместе с другими санитарками, подпевала гимнам, прислушивалась к проповеди и пыталась сосредоточиться на молитве. Однако так и осталась равнодушной, хотя и шептала слова молитвы вместе с остальными. Гул органа и пение викария казались ей обычным шумом. Отец Венеции был атеистом, один дядя – мусульманином, а другой – епископом Римской католической церкви. Сама она явно придерживалась убеждений отца.
Венеция встала в очередь к причастию. А когда пришло время преклонить колени перед алтарем и получить облатку и вино, не почувствовала решительно ничего, и это само по себе стало для нее откровением. Какими бы ни были другие препятствия ее браку с Монтегю, религия в их число не входила. Венеция поняла, что могла бы обраться в иудаизм с такой же легкостью, как перейти дорогу. Скорее, ее бы позабавила возможность вызвать этим возмущение светского общества. Тем утром она вышла из англиканской церкви с высоко поднятой головой, одинокая и непокорная, вышла, чтобы больше никогда не возвращаться.
В следующий вторник Эдвин Монтегю снова сделал ей предложение.
К этому времени Венеции уже разрешили пару дней в неделю не оставаться на ночь в больнице, и Монтегю приехал на Мэнсфилд-стрит в начале третьего, прямо с заседания кабинета министров. В три часа она должна была вернуться на работу и попросила подвезти ее. Они встретились в холле. Родители все еще сидели за ланчем. Венеция сразу заметила, как он взволнован. Монтегю попросил разрешения поговорить с ней наедине, прежде чем они уедут. Она провела его в утреннюю гостиную и предложила сесть в кресло, а сама устроилась на диване.
– Не хочешь выпить чего-нибудь?
– Нет, спасибо.
Он то скрещивал ноги, то широко расставлял их и, казалось, был не в состоянии сидеть спокойно.
– С тобой все в порядке, Эдвин? В чем дело?
– Прости, что спрашиваю, но не присылал ли тебе вчера премьер-министр письма, довольно длинного, написанного утром во время заседания кабинета министров?
Она нахмурилась, озадаченно посмотрела на него и открыла сумочку. Письмо, доставленное в больницу накануне днем, опять было переполнено неумеренными излияниями чувств премьер-министра. В нем он цитировал «Комос» Мильтона, а дальше оно довольно неожиданно обрывалось.
