– Я совершенно случайно зашел к вам по другому делу и увидел его, – тихо сказал Ллойд Джордж, оказавшись за дверью. – Он рассказал мне о том, что сделал. Я убеждал его остаться, но он стоит на своем. Надеюсь, вам повезет больше.
– Если уж такой златоуст, как вы, не смог его отговорить, сильно сомневаюсь, что у меня это получится.
– Молю Бога, чтобы вам удалось. Если он подаст в отставку, это поставит под удар все правительство.
– Думаете, все настолько плохо?
– Да, настолько.
Премьер-министр посмотрел, как Ллойд Джордж идет по коридору к смежной двери, ведущей в дом одиннадцать, и вспомнил предупреждение Венеции: «Он самый амбициозный человек в правительстве и хранит верность только себе самому». Какое странное совпадение, что он «совершенно случайно» зашел в субботу утром, хотя мог бы и догадаться, что все отправятся на свадьбу Ховарда. Премьер-министр чувствовал: что-то затевается, но если и так, то он все равно ничего не мог с этим поделать.
– Итак, адмирал, – войдя в зал заседаний и закрыв за собой дверь, произнес он, – что означают все эти разговоры об отставке?
В следующие полчаса он развернул все орудия своего адвокатского арсенала. Убеждал. Льстил. Давил. Умасливал. Напоминал о патриотическом долге. Все напрасно. Фишер заявил, что при всей своей симпатии к Уинстону («А я искренне люблю этого человека, он гений») не смог бы проработать вместе с ним больше часа. Он не вернется в Адмиралтейство даже прибраться на своем столе («Если я это сделаю, он переубедит меня и заставит остаться, уж мне-то известно, на что он способен»). Он не будет поддерживать меры, в которые не верит. Он не может оправдывать Дарданелльскую операцию. Он уходит. Лишь одну уступку вытянул из него премьер-министр: Фишер не уедет в Шотландию, а останется в Лондоне, поговорит с Маккенной, предшественником Уинстона, с которым остался в близких отношениях, и до понедельника сохранит в тайне свою отставку.
Затем премьер-министр уехал с Марго и Вайолет в «Пристань» и старательно молчал об отставке Фишера до того момента, когда Марго прошла через мостик к нему из своей спальни, чтобы пожелать спокойной ночи.
– Возможно, твой партнер по танцам скоро закружит нас всех в вальсе над обрывом.
В воскресенье вечером, в половине шестого, приехал Реджи Маккенна и сразу направился в кабинет премьер-министра, оставив Памелу посидеть с Марго в саду.
– Я разговаривал с Фишером.
– И как?
– К сожалению, он непоколебим.
Пятидесятилетний министр внутренних дел, с лысой головой и мрачным лицом, был из тех политиков высшего разряда, кого обычно называют надежной парой рук, кому можно доверить какое-нибудь ведомство, которым он будет руководить с эффективностью хорошо отлаженного механизма. На пару с Фишером он модернизировал и расширил военный флот и до сих пор был глубоко возмущен принятым премьер-министром в 1911 году решением назначить его вместо Уинстона министром внутренних дел. И вот теперь наступил момент мести.
– Вы понимаете, что Уинстону придется уйти?
– То есть сохранить Фишера и потерять Уинстона?
– Так не получится. После случившегося вы уже не сможете взять его обратно. Он станет невыносимым. Слишком стар и неуравновешен. Но и Уинстон не переживет отставку Фишера. Завтра же тори разорвут его на куски в палате общин.
В его словах была доля правды, но премьер-министр не мог смириться с тем, что положение настолько катастрофично.
– В Уинстоне больше бойцовского духа, чем в нас всех, вместе взятых. Это была бы ужасная потеря.
– Может, и так, но сами посмотрите, куда он нас завел.
– Я подумаю об этом. Вы останетесь на обед?
– Нет, благодарю вас. Мы должны вернуться в Лондон.
Премьер-министр спустился проводить гостей. Не успела машина завернуть за угол, как зазвонил телефон. Марго зашла в дом, чтобы ответить.
– Звонили из кабинета Уинстона, – вернувшись, сообщила она. – Они с Клемми уже выехали к нам на обед… Ты ведь не против?
– Думаю, так будет лучше, раз они уже в пути.
Он понимал, что она ждет объяснения, что стряслось с Маккенной, но не хотел, чтобы его отругали.
– Я пойду прогуляюсь.
Стоял восхитительный летний вечер. В саду было полным-полно тюльпанов. Премьер-министр спустился к берегу реки и сел на деревянную скамейку. У его ног текла Темза, широкая и неторопливая. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким. Мысленно он сочинил письмо Венеции: «Моя ненаглядная, я так осажден проблемами, что не знаю, с которой начать. И нет никого, с кем я мог бы поговорить, чьим суждениям мог бы доверять, кто не был бы так или иначе заинтересован в результате. Если выгнать Уинстона, то не уверен, что и все наше правительство долго продержится. Если попытаться сохранить его, я тоже не ожидаю ничего, кроме новых трудностей. С тех пор как ты ушла, против меня словно бы ополчился весь мир. Не могли бы мы встретиться завтра хотя бы на час? Мне так нужны твое утешение и твои советы. Я люблю тебя и всегда буду любить. Навеки твой…»
