Ему не хватило времени хорошенько все обдумать. В десять часов он должен был председательствовать на военном совете. Премьер-министр сразу понял, что намечается склока, как только Китченер без единого слова приветствия вошел в зал и окинул собравшихся суровым взглядом. Военный министр открыл заседание кратким изложением ситуации на Галлипольском полуострове, которая стремительно ухудшалась.
– Британские, австралийские и новозеландские части потеряли к настоящему моменту пятнадцать тысяч человек. Французы – тринадцать тысяч. Мы почти не продвинулись за пределы первоначальной зоны высадки, остановленные колючей проволокой и пулеметным огнем. Согласно последним оценкам, турки развернули в зоне боевых действий армию в сто пятьдесят тысяч солдат, вдвое превосходящую наши силы, основательно окопавшуюся и руководимую германскими офицерами. Должен напомнить совету, как в январе Адмиралтейство заверяло нас, что захват Дарданелл будет сравнительно быстрой операцией одного лишь флота. Нам обещали, что «Куин Элизабет», наш самый мощный линкор, практически в одиночку уничтожит форты. Прошлой ночью мне сообщили, что ее выводят из операции, оставляя всю работу армии. Это совершенно недопустимо!
Фишер, сидевший рядом с Уинстоном, поднял руку. Прежде он никогда не высказывался на заседаниях совета.
– Да, первый морской лорд? – вынужденно сказал премьер-министр.
– Как хорошо известно военному министру, я с самого начала был против Дарданелльской операции. Уверен, что премьер-министр тоже об этом осведомлен.
Все встревоженно затихли. Уинстон недовольно выпятил нижнюю губу и отвернулся от Фишера на пол-оборота. Бонар Лоу изумленно уставился на них обоих.
Китченер вернулся к безрадостному обзору хода войны: к тупиковой ситуации и огромным потерям во Франции; поражениям русских на Восточном фронте; к угрозе вторжения на Британские острова, если и Франция тоже будет разгромлена; к необходимости сохранить часть недавно сформированных подразделений для защиты страны.
– В такой ситуации не может быть и речи об отправке дополнительных войск на Галлипольский полуостров.
– Немцы не собираются вторгаться в нашу страну! – не выдержал Уинстон. – Только безумцы могли бы всерьез замышлять такую чудовищную глупость. Пусть наша армия пока остается в обороне во Франции. Укрепленные позиции обеих сторон достаточно сильны, чтобы не допустить прорыва. Поэтому все наши ресурсы, включая новые подразделения, должны быть направлены на Галлипольский полуостров, где победа уже в наших руках.
За столом шумно завздыхали, и началась безудержная, ужасная, язвительная перебранка, худшие на памяти премьер-министра два часа за все время войны. Уинстон, словно поврежденный корабль, отбивался от объединенных атак Китченера, Ллойд Джорджа и Холдейна, а Фишер молча сидел рядом с ним, уставившись в стол. Ллойд Джордж, главный союзник Уинстона накануне войны, был теперь особенно резок:
– Откуда нам взять столько людей, чтобы выбить сто пятьдесят тысяч турок, защищающих родную землю? Вы постоянно недооценивали их возможности, как будто они существа низшей расы. Мы не можем плыть по течению день за днем, теряя тысячи людей, только чтобы спасти вашу гордость!
В первый раз у премьер-министра возникло ощущение надвигающейся катастрофы. Он сидел и молча слушал, словно судья, дожидаясь, когда буря утихнет, а потом наконец вмешался, подведя итог спорам и предложив единственно возможное решение: потребовать у армейского командования точного и ясного ответа, какие силы понадобятся, по их подсчетам, чтобы дойти до Константинополя. Только тогда можно будет принять окончательное решение.
Собирая свои бумаги, он проклинал себя за то, что не задал этот вопрос еще в январе.
В тот день он отправился на пятничную прогулку в одиночестве. Велел Хорвуду отвезти его на Мэнсфилд-стрит, потом остановил машину на другой стороне улицы и смотрел на так давно знакомое величественное здание. Дом казался пустым, без всяких признаков жизни. Премьер-министр просидел так по меньшей мере десять минут, раздумывая, не позвонить ли в дверь, но в конце концов нервы его не выдержали, и он подал Хорвуду знак возвращаться домой.
В полночь он нарушил данный себе зарок дождаться, когда она сама прервет молчание, и написал ей записку:
Следующим утром, в субботу, он должен был присутствовать на свадьбе Джеффри Ховарда, бывшего своего парламентского секретаря, а ныне «главного кнута» либеральной партии. Ховард доводился родственником Венеции. А Монтегю он попросил стать своим шафером. Это было важное политическое событие. Премьер-министр понимал, что и Монтегю, и Венеция непременно будут там.
