Эдит с усмешкой посмотрела на него и пожала плечами:
– Почему бы и нет? – Она откусила нитку, положила иголку в коробку со швейными принадлежностями и разгладила платье. – Вас не затруднит отнести их наверх?
Она провела его через гостиную к лестнице, а потом дальше, мимо фамильных портретов по широкому коридору на верхнем этаже.
– Вот комната мисс Венеции. – Эдит открыла дверь в огромную спальню и положила платье на кровать. – Подождите минутку.
Она вышла в коридор, оставив его одного. Димер слышал, как она роется в буфете. Он окинул комнату взглядом: роскошная кровать, туалетный столик и письменный стол с набором фотографий в серебряных рамках, диван и стулья, огромный гардероб и персидский ковер. На мгновение он задумался, не обыскать ли ящики стола, но его руки были заняты цветами, к тому же Эдит вернулась с хрустальной вазой меньше чем через минуту. В ванной она налила в вазу воды и поставила ее на письменный стол, а затем стала брать у него по одной лилии, пока не заполнила вазу. Отступила на шаг и оценила результат, кое-что подправила и кивнула:
– Спасибо. Они очень красивые.
– Под стать этой комнате.
– Вы просто не видели ее комнаты в Олдерли.
У Эдит было прекрасное произношение, только акцент выдавал ее.
– С вашего позволения, вы отлично говорите по-английски.
Она улыбнулась:
– Я заметила, вы не осуждаете меня за то, что я немка.
– А вы немка?
– Нет, конечно. Иначе бы меня здесь не было. – Она оглянулась на дверь и добавила уже более бодрым тоном: – А теперь вам нужно уйти. Я отнесу остальные цветы миссис Протеро. Вам действительно нельзя находиться в доме.
Следующим утром он вышел на работу пораньше. В восемь часов, как обычно, почтальон подъехал к крыльцу и вошел в дом с пачкой писем, потом вышел обратно, кивнул Димеру и покатил дальше. Пол дождался, когда почтальон скроется из виду и прошмыгнул в холл. Почта лежала на столике рядом с обеденным гонгом. Вокруг никого не было. Димер быстро просмотрел адреса. Десять писем для лорда и леди Шеффилд, три для достопочтенной миссис Хенли, два для достопочтенной миссис Пирс-Сероколд и пять для Венеции. Один почерк Димер узнал: ее имя и фамилия были выведены той же рукой, что оставила запись в журнале книжного магазина. Димер аккуратно засунул письмо во внутренний карман.
Там оно и оставалось до тех пор, пока Димер не зашел в хижину, дождавшись, когда другие садовники допьют утренний чай и вернутся к работе. Он разжег примус, вскипятил чайник, а затем подержал конверт над паром. Бумага была плотной, хорошего качества, но через минуту клапан начал отклеиваться. Димер взял с полки баночку с клеем, проверил, нет ли кого во дворе, и быстро зашагал к сеновалу.
Внутри конверта лежали два листа почтовой бумаги со штампом Даунинг-стрит, каждый листок был сложен вчетверо. Димер осторожно достал их, зажав между кончиками пальцев. Восемь страниц, исписанных убористым почерком. Начиналось письмо так: «Моя милая». Димер стоял спиной к окну. Некоторые слова было не разобрать в тусклом свете. Пришлось читать очень медленно. Закончив, он отыскал в саквояже блокнот и переписал несколько самых ошеломляющих фраз:
Димер не решился переписывать дальше. Аккуратно сложил листки, убрал в конверт, с большой осторожностью мизинцем нанес клей на клапан и в тот же миг услышал, как Геддингс зовет его из конюшни:
– Пол, ты там?
– Да-да, сейчас спущусь.
Он заклеил конверт, спрятал письмо во внутренний карман пиджака и спустился по лестнице. Геддингс нетерпеливо ждал внизу, подбоченясь и раздраженно притоптывая ногой:
– Увиливаешь от работы?
– Просто почувствовал дурноту, мистер Геддингс. Всего на пару минут. Сейчас уже лучше.
– И чтобы больше мне не приходилось тебя разыскивать, – с нескрываемым недоверием проворчал старик. – Прибереги свою дурноту для свободного времени.
