– Вместе мы были психами, крушили, пили, дрались – делали все, что положено парням в нашем возрасте. Но Слава был самым отбитым: бил сильнее, пил больше. Нам казалось это знаком качества, мы принимали это за лидерство и не знали, что это было чем-то неправильным. Мне было двадцать, у меня были отцовские деньги, мне больше ничего, кроме вечеринок, не было нужно. Два года после школы я только катался по миру, с поступлением в университет просто осел здесь. За голову не взялся. Святослав хотел большего – вроде тогда уже начал работать на своего отца. Только тот его ни во что не ставил. – Крис осекся, выдохнул, продолжил: – Со временем Слава с другим парнем начали общаться плотнее. Я то ли ревновал, то ли забил, но мы отдалились. Я не заметил или не хотел замечать, как он начал принимать. Я говорил об этом Славе, но тот только отмахивался: мол, сам разберется. Тот друг около года употреблял: я пытался абстрагироваться от этого, внушал себе, что все пройдет, но подсел он конкретно. Оказалось, замешан Святослав. Вроде снабжал его, не знаю, но связан с этим был точно. – Крис почти не дышал, только гулкое сердцебиение отдавалось в ушах.
Она сжала его ладонь сильнее, как бы говоря: «Я не та, кто будет осуждать». Крис будто понимал это, но продолжал говорить сбивчиво.
– И однажды, когда он пришел ко мне, я все ему высказал. Вылил на него ушат говна, орал, что это нужно прекратить: он стал тенью себя прежнего, мы мало общались, а я хотел вернуть лучшего друга. Он лишь сказал, что Слава в беде. Мол, какие-то отморозки наехали на него, нужно пойти вместе, как всегда, на драку и помочь другу, – хрипел Крис, а Татум забыла, как дышать. – Я не пошел. Для меня это было слишком: один друг губил жизнь другого, и последний этого не понимал. Одно дело – травка на вечеринках, но это – чересчур. Похоже было на тяжелые наркотики. Не порошки – он кололся. А я сначала не хотел, а потом ничего не мог сделать. От одного имени Святослава становилось мерзко. Он вредил своим. Я не знал, что чувствовать и как быть, и уже этим вечером был у родственников в Лондоне, сбежал. И знаешь что? – задал риторический вопрос парень. – Вечером следующего дня его избили до полусмерти. Он остался инвалидом на всю жизнь и полностью потерял память. – Горечь, казалось, капала с языка Криса на пол.
Он долго молчал, собираясь с мыслями.
У Татум же мир рушился, привычная картинка становилась грязно-серой, руки мелко трясло.
Она сглотнула подступающую истерику, нервно усмехнулась: какова вероятность того, что из пяти с лишним миллионов человек в Петербурге она трахается именно с другом своего главного прокола в жизни?
Большая и слишком жирная ирония ворвалась в помещение, ударяя Дрейк прямо в сердце.
– Самое отвратительное то, что я ни разу его не навестил, – продолжил Крис, – ни в больнице, ни после: я просто не смог. Струсил, как последняя мразь, не осмелился посмотреть ему в глаза после того, как он удивленно произнес «ты кто» в первый и последний раз, когда я его видел после случившегося. Он был единственным человеком, которому я действительно доверял. Он целиком и полностью олицетворял слово «друг», а я просто взял и вычеркнул его из жизни. Слава злился на меня за то, что я предал его, я злился на себя за холодность к нему и до сих пор злюсь. За слабость и бесхарактерность, за подлость и трусость. Я пожираю сам себя изнутри и не могу остановиться. Иногда кажется, легче вскрыться. Мне просто интересно: когда я успел настолько изваляться в собственном дерьме, что на то, чтобы отмыться, уйдет сразу несколько жизней?
Крис сильнее зарылся носом в волосы Дрейк, она выдохнула. На его примере она видела, что нельзя винить себя всю жизнь в ошибках прошлого: уже отстрадали, отмучились и еще не прекратили, но, по крайней мере, себе нужно опять разрешить жить. Что сделать чрезвычайно трудно.
Тат сжала ладонь Криса в своей, поднесла к губам, оставила на ее тыльной стороне легкий поцелуй.
– Знаешь… – Тат сглотнула ком в горле. – Единственное, что ты можешь сделать, – стать лучшим человеком, чем был. Не для кого-то, а ради себя.
– Может быть, – вздохнул Крис.
Он не до конца осознал, что произошло и как отреагировала на это Татум. Ему было легче: ее прикосновения, запах ее волос и голос успокаивали.
– Послушай, Крис. – Тат села на диване, повернулась к Вертинскому лицом, вцепилась внимательным взглядом. Ему нужно было это услышать – ей было нужно. – Давай договоримся: если даже мы завтра разойдемся в разные стороны и нас больше никогда ничего не будет связывать, в любых обстоятельствах или вселенных, если ты когда-нибудь вдруг упадешь, я буду первой, кто подаст тебе руку. И пусть мир со всеми его грехами и грязью идет на хер.
Он согласился.
Крис входил в нее медленно, с жаром, трепетно ловил всем своим существом каждый исступленный стон Дрейк, каждое движение, каждый вздох и взгляд, будто она является его спасением.
