Тат чувствовала неведомое наполнение эмоциями, чувствами, собирая воедино все прожитые секунды жизни. Все атомы болезненного, рвущего на части, крошащегося прошлого, яркость, ослепительность настоящего и неопределенную надежду будущего.
Это вырывалось из груди хриплыми стонами, когда Крис двигался в ней неторопливо, любовно целовал в шею, почти невесомо – чтобы не осталось следов – изучал ладонями ее тело, как в первый раз.
Буйство эмоций обоих поглощало пространство вокруг, сжимало, растягивало время, длилось вечно.
Крис обвел языком ее соски, слабо прошелся зубами по коже ключиц, зарылся руками в волосы, вдохнул момент полной грудью и почти потерял сознание от собственных чувств. Страсть и ярость отступали, оставляя в нем только восторг от того, как она на него смотрела: с надеждой, восхищением, азартом и ликованием.
В Тат бурлило воодушевление, электрические разряды бегали от пяток до кончиков волос, когда она видела его горящий взгляд, чувствовала жаркие прикосновения.
Тянущая ломота по телам распространилась одновременно: они дышали в унисон, сливались в одно целое, жили настоящей секундой и не думали о завтрашнем дне.
Крис упал на кровать и непривычным движением прижал Тат к себе, не хотел разрывать эту странную, невидимую связь, дарующую ему абсолютную безмятежность. Он бы приковал ее к себе навсегда и выкинул ключ только ради того, чтобы это щекочущее чувство в груди не пропадало.
Это потрясающий опыт освобождения – от шелухи, плевел и окружающей душу грязи. Пеплом от сгоревшего прошлого они рисовали узоры на телах друг друга.
Дрейк смотрела в потолок сквозь слипающиеся веки. На краю сознания мелькнула прозрачная, но вполне оформившаяся мысль.
Она выдохнула от щемящего чувства в сердце и упала в темноту.
Татум Дрейк влюбилась.
Тат с удовольствием облизнула пальцы, измазанные в заварном креме сладких тарталеток, и подумала, что могла бы питаться только этими закусками всю оставшуюся жизнь.
Крис засмеялся, глядя на млеющую от блаженства Дрейк, и махом допил свой кофе, развалившись на плетеном кресле.
Утро в поместье стояло свежее и бодрящее, начинающее нагревать землю солнце поднималось выше – воздух становился не таким морозным. Запах хвои окутывал собравшихся на улице и заставлял дышать, дышать, дышать полной грудью.
Яркий лесной пейзаж расстилался вокруг, приковывая внимание к переливающимся серебром на ветру листьям деревьев, острым вершинам елей и струящейся по земле глади чуть пожелтевшей травы. Ветер кружил в воздухе белые салфетки, особенно резкие вихри уносили смех собравшихся на поляне в глубь леса и разбивали на мелкие осколки эха.
Крису всегда нравилось это поместье – наверное, единственное из недвижимости отца: здесь чувствовалась свобода, город не давил на сознание мутной суетой, первозданная природа наполняла силами.
Он любил сюда приезжать в одиночестве или с парой друзей на несколько дней, чтобы прочистить голову, – никогда не устраивал здесь тусовок, хоть возможностей было предостаточно.
А еще он никогда не привозил сюда девушек: это место было его пристанищем, именно его он мог назвать домом и точно не хотел очернять его даже вероятными казусами в виде сцен ревности или выяснения отношений.
Дрейк была исключением хотя бы потому, что девушкой его не являлась – она была такой же гостьей, как и все здесь собравшиеся, разве что с одним нюансом: только сегодня утром он понял, что хочет видеть ее здесь.
Проснуться с теплой Дрейк под боком было странно и чрезвычайно правильно. Крис не думал, что это может быть так приятно: он всегда стремился побыстрее убраться с места совокупления, считая, что, когда страсть проходит, впечатление о проведенном времени может испортить что угодно – от глупых изречений до сцен в стиле «в-смысле-это-не-начало-отношений?».
С Дрейк было по-другому: он знал, что она ничего от него не ждет, не будет устраивать сцен и скорее сама первая сбежит из постели, – от этого хотелось остаться. Приковать ее наручниками к себе – такую грубую, резкую и непокорную. Оставить ее рядом с собой и удовлетворить наконец свое чувство собственничества. И, как бы он ни хотел это признавать, потребность в душевном тепле.
Ему нравилось разговаривать с Татум: она не смеялась над его неудачными шутками, чтобы польстить, не зло обзывалась, ругалась и не давала «уснуть» – Татум удивляла его каждую минуту, проведенную с ней.
Недавно Крис даже поймал себя на мысли, что, если бы Дрейк была парнем, он бы с ней дружил: он хотел бы иметь такого друга – честного, резкого, внимательного. Она была бы ему другом, потому что иначе объяснить свою симпатию к Тат как к человеку он не мог: как девушка она была совершенно не в его вкусе.
У нее было свое мнение, которое она яро отстаивала, с ней сложно было казаться умнее – Крис привык превосходить подружек во всем. Знал, что он – не бог: очевидно, раньше знакомые девушки тоже превосходили его в чем-то, но умело это скрывали. У Дрейк для этого было слишком раздуто эго.
