– Кстати, – обернулась к парню Тат, – тебе не кажется, что вафли – это просто блинчики с прессом? Черт, это что, коринфские колонны? В летней беседке? Жирно и похвально, что сказать, – задумчиво пробубнила она, смотря в сторону строений поодаль.
– Иногда я задаюсь вопросом, как работает твой мозг. – Вертинский приобнял ее за талию, кивнул в знак приветствия двум проходящим мимо женщинам с бокалами «Мимозы». – Только что кидалась в гостей отсылками к произведению Голонов, а теперь говоришь про блинчики, – посмеивался Крис. – Что ты такое?
Татум улыбалась тепло, по-летнему.
Крису казалось, Дрейк – само воплощение жаркого июня. Она взглядом могла расплавить асфальт, что уж говорить о стене настороженности между ней и незнакомцами.
Главное, что было притягательным в Татум, – это скорее нежелание, чем неумение стопроцентно вписаться в здешнюю среду. Крис знал: если бы Дрейк захотела, она бы могла смущенно смотреть в пол и делать книксен перед каждым гостем, но она не хотела.
Если Татум Дрейк было смешно – она смеялась, если в тарталетке попадалась горчинка – она кривилась и шутила, привлекая к проблеме больше внимания. Дрейк как-то заметила недоуменный взгляд Вертинского на ее действия за столом, когда она вытаскивала все кусочки помидоров из салата: «Не смотри так. Я могу быть калькой каждого из этих людей, поменять цвет волос и даже запах кожи, стать одним целым с этим обществом. Я могу снизить градус эмоций и не говорить так долго о том, что пирожные на десерт были потрясающими, но могу этого не делать. Поэтому и веду себя так – потому что могу».
И Крису нечего было противопоставить: с ролью его девушки Тат справлялась хорошо, за спиной Дрейк гости улыбались снисходительно в ответ на ее причуды, но отзывались положительно и особенно оценили «искренность этой девочки».
Потом Крис сам понял, что переделывать Дрейк в корне было бы провальной ошибкой, и такой проницательный человек, как его отец, в два счета раскрыл бы их аферу. Ее искренность стала ключом ко всему, в том числе к странному ворочающемуся чувству где-то в животе Вертинского, когда он смотрел в ее темные оливковые глаза.
Татум будто цвела среди голых скал, разбивала коленки в кровь и оставалась собой. Она была его босым, загорелым июнем – болезненно уязвимой и доверчивой.
– Что ты такое? – еще раз шепотом повторил он, заглядывая ей в глаза.
– Я все, что ты не можешь контролировать.
Крис поцеловал ее.
Он и не хотел.
Ножки кресла протяжно заскрипели под весом мужчины. Матвей Степанович сложил руки в замок, требовательно посмотрел на брата.
– Ты вообще понимаешь, что устроил?
Укора в его голосе хватило бы на океан и два небольших озерца. Лев недовольно цокнул, развалившись на диване, обитом зеленой кожей. Атмосфера рабочего кабинета Матвея погружала его в уныние. Льву Вертинскому больше был по душе хай-тек.
– Да кто, блин, знал! – охнул мужчина, старательно направляя внимание на интерьер кабинета. Не хотелось чувствовать себя снова мелким провинившимся братом. Кем он, в принципе, сейчас и был. – Эта сука меня подставила. Ничего, Слепенко свое еще получит. – Он дерзко усмехнулся.
Мужчина за столом разочарованно вздохнул.
– А что, если получим мы? – Он с претензией вздернул брови. – А конкретно – я, – напомнил он брату и откинулся в кресле, устало уставившись в потолок.
Лев всегда был своевольным и свободолюбивым. Матвей Степанович его поддерживал во всем, даже когда, в отличие от старшего брата, младшему не хватило мозгов не связываться с людьми, сохранившими репутацию и связи из девяностых. И что он получил в благодарность? Угрозу развала построенной империи.
– Я разберусь, – легкомысленно отмахнулся Вертинский-младший. Ему не нравилось, когда старший брат лез в его дела. Вот только в этот раз он сам втянул Матвея. – Они только начали поползновения в твою сторону, на сбор данных уйдет не меньше двух лет. – Лев уверенно кивнул, будто у него все схвачено.
Это и пугало.
– А потом? – не без ехидства поинтересовался Матвей Степанович.
– У меня есть запасной план, не волнуйся, – недовольно выдохнул мужчина, уйдя с линии огня взгляда старшего брата.
Встал, прошелся вдоль кабинета, разминая ноги, сложил руки на груди.
Черная рубашка поглощала и без того тусклое освещение кабинета.
– Именно после таких слов я начинаю волноваться больше обычного, – иронично подметил мужчина. – И чего тебя в свободное, да еще и незаконное плавание так тянет, а?
– Потому что я – не ты, Матвей, – слишком резко ответил Вертинский-младший, хищным взглядом вцепившись в мужчину. Затем осекся. Брат не просто так волновался за его судьбу. – У меня свой путь, – уже мягче добавил он.
Матвей Степанович злобно хмыкнул.
– И к чему этот путь нас привел?
Он не хотел глумиться, правда. Но когда люди, тем более родные, так откровенно лажают, сдержаться не мог. Хотя сам, наверное, виноват.
