Приготовления шли полным ходом с самого восхода солнца, кафедральные клирики бегали сломя голову, рясы вздымали пыль в помещениях библиотеки, когда служители начинали вытирать бумажную труху, копившуюся на стеллажах годами. Бургомистр, накрученный епископом, отрядил команду стражников с глашатаем о сборе рослых мужчин для участия в крестном ходе. Каждому пожелавшему участвовать епископ пообещал отпущение грехов во имя Отца нашего Небесного, да и вкусный обед с пивом перед ходом во имя Сына – местные пекари напекут свежих хлебов, об этом позаботится каноник Рогир. Идея, подсказанная каноником, понравилась Ансельму, который тут же и поручил Рогиру заняться всем этим, на что молчаливый каноник безусловно согласился. Епископ был рад, посчитав, что теперь одной головной болью стало меньше…
Рогир заранее всё приготовил, успел наведаться к Марте под благовидным предлогом успокоения родни и домашних безвременно усопшей. И во время трапезы на кухне надолго удалил недалекую кухарку по важному поручению, о котором он якобы только что вспомнил. Верующая женщина с большой радостью бросилась исполнять задание самого каноника, в котором она видела всё величие святой католической церкви. Вернувшись на кухню, женщина уже не застала отца Рогира, но была крайне рада найденной монете, оставленной добрым пастырем своей духовной дочери…
«Этого должно вполне хватить!» – лихорадочно думал Рогир, растирая в ступке дурно пахнущие черно-серые рожки. От сырости зараженное зерно разбухло и стало смердеть. Но кто заметит этот запах в круговерти торопливых приготовлений к трапезе перед крестным ходом? Подсыпать полученный серый порошок в муку, да и в пиво для верности, не составит труда, тем более что именно он, каноник Рогир де Шийон, руководил всем этим шумным кухонным воинством из монахов, стряпух и мальчишек-служек. Рогир не знал, кому молиться, чтобы всё началось не раньше, не позже, а вовремя, – когда процессия пойдет к Мозельскому мосту через Рейн и папский нунций сможет лицезреть весь позор Ансельма, допустившего настоящий сатанинский шабаш, когда даже десятка шипящих и кривляющихся, как Мария ван Рикк, будет достаточно, чтобы епископский жезл был изъят из рук Ансельма и передан более достойному, – тому, кто не побоится нести слово Господне прямо в толпу одержимых дьяволом, в средоточие зла. То есть ЕМУ!
– Я вижу пресвятую Деву Марию! – слабый голосок мальчика-служки Петера потонул в гомоне толпы, с жадностью поглощавшей свежеиспеченные ржаные караваи и запивавшей их пивом, которое горчило чуть больше, чем обычно.
Мальчик протянул вверх руку с прилипшими сероватыми хлебными крошками, как бы соприкасаясь с чем-то невидимым, на его лице сияло блаженное выражение. Призрачная Мария ласково и немного печально улыбалась Петеру, глядя на него из сияющего золотистого облачка, появившегося на очищающемся от туч ярко-синем небе. Петер зачарованно смотрел на светлый образ и понимал, что слова святого отца Ансельма, которому мальчик прислуживал, были непреложной истиной, когда он говорил: «Молись истово, Петер, и да снизойдет на тебя благодать небесная, всегда защитят тебя Пресвятая Богородица и Сын Божий, Спаситель наш Иисус Христос!» И вот теперь сама Дева Мария, Матерь Божья, смотрела и улыбалась Петеру, который начал сбивчиво рассказывать ей о своей вере и о планах стать священником, когда он вырастет, о том, что хочет быть похожим на доброго отца Ансельма, и о многом-многом другом…
Облака исчезли, уступив небосвод ослепительной лазури. Петер еще никогда не видел столь прекрасного неба, краски начинающейся осени вдруг стали необычайно яркими. Хоругвь, которая показалась сначала очень тяжелой и неуклюжей, была невесома и сверкала золотом; мальчик зачарованно смотрел, как язычки золотистого пламени перекатывались по лику Христа над его головой. Образ Спасителя неотрывно смотрел на Петера и чуть заметно улыбался.
Гул праздничной процессии затих и не мешал мальчику внимать ласковому голосу Богородицы, говорившей с ним, не открывая рта. Слова звучали прямо в голове и превращались в чудную мелодию, слышанную мальчиком, когда в город приходили менестрели…
