Бедная Мария представляла собой ужасающее зрелище. Она более не кричала и не металась, покойно лежа в постели с полуприкрытыми глазами. Черты лица заострились, кожа сделалась похожей на желтоватый пергамент. Дыхание с шумом и затруднением вырывалось из груди женщины и более походило на звук, производимый кузнечным мехом. Ансельм с великим сожалением и горечью наклонился над госпожой ван Ритт, – он ее помнил здоровой, веселой и приветливой – да что там помнил, он с ней мило беседовал на прошлой неделе, когда она задержалась с мужем в соборе после обедни. Теперь же перед епископом лежала тяжело больная, умирающая женщина, совершенно не похожая на ту, чей образ вставал в глазах отца Ансельма.
Гуго дрожащими руками откинул полог покрывала, и взгляду епископа предстала жуткая картина. Кисти рук бедной страдалицы были черны, как уголь, сморщены, пальцы скрючены и неподвижны. Та же участь постигла и ступни ног. Чернота, переходящая через оттенки бурого цвета, багрянцем доходила до колен. Члены были словно сожжены невидимым огнем! Епископ истово перекрестился, собравшиеся же домашние залились слезами еще пуще прежнего. Присутствовавший лекарь беспомощно разводил руками, глядя на Гуго и епископа глазами побитой собаки, его кровопускания были совершенно бесполезны.
Собравшись с духом, отец Ансельм приступил…
Задремавший было Рогир уронил голову на сомкнутые на столе руки, вздрогнул и прислушался. Какой-то странный звук, напоминающий скрежет котелка по камню, доносился с улицы, прямо из-под окна его кельи. Каноник мотнул головой, отгоняя остатки дремоты, встал со скамьи и выглянул в окно, но ничего такого не увидел. Кряхтя от недовольства, Рогир поплелся на улицу, обогнул угол строения и замер в недоумении. Прямо под его окном безымянная дворняжка, съевшая давеча его угощение, грызла камень уже беззубой пастью, разбрызгивая кровь со слюной. Рядом лежали вывернутые с корнем окровавленные зубы, вся земля была перерыта собачьими лапами. Его маленький огород, где он пытался выращивать этим дождливым летом душицу и тысячелистник для своих опытов травника, был безвозвратно потерян! Повинуясь порыву гнева, его охватившего, каноник хотел было пнуть ногой бедного пса, но что-то его остановило, и он присмотрелся внимательнее. Камень, что тварь пыталась кусать беззубым ртом, был весь окровавлен и источен зубами и когтями, когда они еще были у собаки, – мягкий ракушечник имел четкие глубокие следы. Сколько же силы и ненависти нужно было иметь, чтобы терзать мертвый камень, постепенно лишаясь своих клыков?!
Тем временем собака выгнулась дугой и жутко завыла, переходя на визг, резко вскочила на все четыре лапы, подпрыгнула и завертелась волчком на месте.
«Она же бешеная!» – промелькнула мысль у Рогира, и он быстро ретировался в дом, наблюдая за происходящим уже из окна. Словно безумная, псина продолжала крутиться, раскидывая лапами вырванные чахлые кустики его лекарственных трав. Затем, упав на бок, она продолжала вращать всеми четырьмя лапами, как бы прыгая куда-то. Собаку снова выгнуло, голова ее неестественно запрокинулась, окровавленная пасть ощерилась, обнажая разорванный в клочья язык, глотка исторгла хриплый стон, и несчастная животина испустила дух.
Рогир долго еще смотрел на бездыханное истерзанное тело собаки, сопоставляя в голове то, что он видел вчера у ван Ритта, и сегодняшнюю агонию собаки, повернул голову к маленькой скамье, где лежала тряпица с зернами почерневшей ржи, и криво улыбнулся…
