– Может быть, потому и идут аресты в столице всех подряд, в том числе и евреев, как считаете, Семён?
– Нам трудно считать, Аделаида Феропонтовна, для этого есть… – Семён поднял палец вверх, – кому считать.
Разговор затих, секретарь стала пересматривать документы на своём столе. Время тянулось медленно.
– Что-то долго там совещаются начальники, – зевая, произнёс Гершель.
Аделаида развела руки и сочувственно произнесла: – Ждите, Семён, ждите.
Комиссар госбезопасности 1-ого ранга Леонид Заковский с пустым стаканом в руке стоял у окна.
В руководство НКВД СССР Леонид Михайлович пришёл совсем недавно – сразу после Нового года. В январе 1938 года, согласно приказу народного комиссара Ежова, он стал его заместителем и одновременно начальником Московского управления НКВД.
Назначенец сумел развить на новом месте бешенную активность. Буквально за прошедшие первые два месяца он успел арестовать в Москве двенадцать с половиной тысяч человек. Причём, чтобы не снижать показатели его починённые аресты часто проводили раскрыв телефонную книгу, выискивая в ней фамилии людей похожих на польские, болгарские, латышские, а последнее время, и на еврейские…
Судя по красным, видимо от бессонной ночи, припухшим векам, мешкам под глазами и одутловатому лицу, выглядел хозяин кабинета сегодня, прямо скажем, неблестяще. Чего нельзя сказать о его одежде обильно наодеколоненной вошедшим в моду одеколоном «Шипр». Его суконные брюки-галифе, тщательно отглаженная гимнастерка с широкими шпалами на рукавах и перехваченная широким армейским ремнём, прекрасно сидела на его чуть-чуть полноватой фигуре. Грудь комиссара украшали слегка потускневшие ордена Красного Знамени и Красной Звезды. Зато блестел недавно полученный им орден Ленина и юбилейная медаль «XX лет Рабоче-Крестьянской Красной Армии».
Возле рабочего стола, выставив впереди себя ноги в начищенных до блеска сапогах, на стуле сидел начальник одного из отделений Главного управления, старший майор госбезопасности39 Цесарский, знакомый хозяина кабинета ещё по Ленинграду при расследовании убийства вожака ленинградских коммунистов Кирова. Грудь начальника отдела тоже не выглядела сиротливо: на ней красовались ордена Ленина, Красной Звезды и знак «Почётный работник ВЧК-ГПУ».
Майор только что опустошил стакан воды, и теперь вздыхая, потирал виски.
Небольшого роста брюнет с густой шевелюрой и высоким открытым лбом, в сочетании с тёмными усами, пушистыми бровями и небольшой благообразной бородкой, делали старшего майора похожим на добродушного директора гимназии, – той ещё – до революции. Однако, вид сотрудника госбезопасности был обманчив. В чём убеждались многие арестованные по его ведомству, раскрыв душу «хорошему, доброму» начальнику.
– Погуляли мы вчера с вами, Леонид Михайлович, отменно! Уф… Долго буду помнить ваши сорок четыре!
Майор вытащил платок и протёр лоб. – Что ж так мерзко-то. Водка мягкая, закуска жирная, девочки ласковые… А настроение по погоде – мерзкое. Полграфина опустошил, а организму всё мало, ещё требует.
– Никогда не бывает так плохо, чтобы не было ещё хуже, – ехидно успокоил коллегу хозяин кабинета.
После выпитой воды сухость во рту прошла, немного полегчало, язык хоть как-то стал ворочаться во рту. Стоя у открытой форточки, комиссар хмуро разглядывал площадь.
Лубянка была почти пуста. С истошным визгом делая поворот, по ней шёл полупустой трамвай. Не стараясь его обогнать, вслед двигался пузатый, жёлто-красный автобус. В самом конце площади, собирая тонкий слой выпавшего с утра снега, в снежки пытались играть двое мальчишек.
Всё это хоть как-то оживляло пустынную, словно вымершую в пакостную погоду площадь перед грозным зданием.
На нервы не выспавшегося с ночи комиссара действовало всё: и качающиеся под напором ветра деревья на улице, и дети, беспечно бросающие друг в друга грязно-белые комья, и неприветливое, низко висящее над городом с редкими просветами между туч небо, которое, судя по всему, даже не собиралось светлеть. Где-то там – далеко-далеко, оно заворачивалось за линию горизонта…
– Да уж, Владимир Ефимович, погуляли! Небо и то заворачивается за горизонт…
– Выдумаете тоже… Не может оно заворачиваться, Леонид Михайлович, – подавляя икоту, не согласился Цесарский.
– И то, правда! Бред какой-то, – раздражаясь, согласился Заковский. – Этак я скоро и бабу Ягу на метле над собой увижу… Ох… Перебрали мы, майор, вчера… Точно перебрали! Голова раскалывается. Пить надо меньше!
Цесарский согласно кивнул головой. – Золотые слова, Леонид Михайлович, да поздно сказанные.
В голову Заковского полезли мрачные, нерадостные мысли.
– Не помню уже, когда собственный день рождения перестал радовать. Убей меня, не помню…
– Прошлый, поди… Меня-то не было…
– Прошлый?!.. Н-е-т… Я и тогда удивился, удивлён и сейчас. Приглашать-то, оказалось, некого. Одних посадили, другие не то, что шумных компаний, собственной тени боятся. Хорошо, что вчера ты – Ефимович, заскочил поздравить…
– Поздравил на свою голову… Башка гудит, что пустой котёл… – буркнул Цесарский.
