Однако в 1828 году притязания на славу для Фази основывались на том, что он привлек внимание к поколенческому характеру политической власти. Можно допустить предположение, что выдвинутые Фази обвинения в адрес геронтократии равносильны тому, что сегодня мы называем эйджизмом. Однако в действительности Фази признавал ценность мудрости старших, пока она занимает место, пропорциональное их положению в обществе. Между тем для молодых людей также требовалось пропорциональное представительство, поскольку именно люди, еще не достигшие пожилого возраста, формируют основную часть трудовых ресурсов нации, а следовательно, понимают «реальные потребности социального организма». Подлинным объектом для критики Фази было вечное монопольное господство какого-то одного поколения: «Что за дух господства охватил это неспокойное поколение 1789 года! Оно начало с укрощения своих отцов, а заканчивает тем, что лишает наследства своих детей» [Ibid.: 5].
Впрочем, за примерами геронтократии не надо ходить столь далеко. Моя академическая карьера начиналась с изучения советского социализма в Восточной Европе. От зарождения до краха большинства социалистических государств этого региона прошел срок, примерно равный человеческой жизни. Возможность для появления государственного социализма в Восточной Европе открылась вместе с революцией 1917 года в России и завершилась после демонтажа «железного занавеса» и Советского Союза между 1988 и 1993 годами. Поэтому, если мы взглянем на политическое руководство Восточной Европы 1980-х годов, то обнаружим определенную закономерность: на каждом шагу нам будут встречаться люди, разменявшие восьмой десяток. Густав Гусак в Чехословакии (род. 1913), Эрих Хонеккер в ГДР (род. 1912), Николае Чаушеску в Румынии (род. 1918), Л. И. Брежнев (род. 1906), Ю. В. Андропов (род. 1914) и К. У. Черненко (род. 1911) в СССР – все они сформировались в рамках коммунистических и социал-демократических движений 1930–1940-х годов. Это поколение выросло с верой в революционные обещания социализма, сражалось с фашистами до и во время Второй мировой войны, а затем помогало строить на обломках войны новые социалистические государства. Эти люди воспринимали государственный социализм в качестве бастиона против фашизма и западных капиталистических государств, которые они подозревали в постоянном балансировании на грани фашизма.
В центре моих исследований находилась бывшая ГДР. Молодые восточные немцы нередко рассказывали мне о разнице между теми людьми, для которых ГДР была делом всей жизни, – к ним относились не только искренне верившие в коммунистическую партию и государство, но и диссиденты, стремившиеся к более совершенной версии социализма, – и теми, кому просто случилось родиться в этой стране (
В смешанных ощущениях тех лет проявился удивительный парадокс советской системы: хотя в советский период ее скорый конец представить было практически невозможно, когда это событие все же произошло, оно довольно быстро стало восприниматься как нечто вполне естественное и даже неизбежное [Юрчак 2014: 30].
