После еды он заставил себя выйти из дома и немного прогуляться, благо для этого нашёлся повод: нужно было поменять книги, взятые в библиотеке, что находилась в соседнем квартале. По возвращении он снова погрузился в спешную работу, подгоняемый опасением не успеть. Наконец в пять часов вечера материал для банка "Коммерсант" был готов. К тому времени он почувствовал, что дошёл до "точки". Это подтвердил и тонометр: 152/97. Надо было срочно принять какие-то меры. В его распоряжении был только энап... Он проглотил маленькую белую таблетку весом 2,5 миллиграмма и начал готовить ужин, совершенно не чувствуя голода, только затем, чтобы занять себя. После ужина, около семи вечера, он снова измерил давление: оказалось 154/98. Он подумал, что энап не помогает, и удержался от приёма ещё одной таблетки. Немного посидев перед телевизором, он лёг в постель и почти всю ночь не мог уснуть. Он просто лежал, цепенея в своём страдании и тоске, не в состоянии о чём-то думать.
Но к утру подспудно у него созрело спасительное решение: нужно всего лишь уйти из редакции! Эта мысль словно осенила его, едва он очнулся после недолгого забытья. В самом деле, к чему держаться за своё рабочее место, если Анжела всё равно скоро закроет газету? Лучше отдохнуть до весны. Тогда, может быть, у него и без таблеток восстановится нормальное давление... К шести часам, когда он поднялся, это решение стало совершенно отчётливым.
Он сразу измерил давление, которое оказалось неожиданно невысоким: 131/88. Не результат ли это действия энапа? Но в любом случае следовало спешить с написанием ещё статьи о компании "Евроборинг", иначе Анжела не отпустит его. Он работал весь день, не выходя из дома, прерываясь лишь ненадолго для отдыха глаз и еды. При этом, как и прежде, он заботился о том, чтобы написанное имело художественные достоинства и стилистические красоты - то, что Анжела презрительно именовала "лирикой" и безжалостно вычёркивала из его текстов. Он же упорствовал в своём стремлении к совершенству, потому всегда хотел сознавать себя автором, способным писать не только для "Ордатовских новостей". А теперь, когда с его головой происходило что-то страшное, для него стало особенно важно убедить себя в том, что он сохранил все свои способности!
В полдень, перед обедом, тонометр снова порадовал его, показав только 137/88. Значит, энап всё ещё действовал! Но к пяти часам вечера давление подскочило до 156/102. Испуганный, он поспешил проглотить очередную таблетку энапа, хотя к тому времени уже догадался: эффект от неё проявится только спустя несколько часов, зато будет продолжительным. Действительно, к девяти часам вечера давление снизилось до 142/88.
Впрочем, независимо от показаний тонометра его мука не отступала и мешала ему даже сидеть: когда он садился, кровь сильнее приливала к голове. Не в силах унять головную боль, он весь вечер проходил по комнате из одного конца в другой, пока не изнурил себя до того, что уже не в силах был держаться на ногах и вынужден был прилечь. Уже глубокой ночью в его измученном сознании возникла мысль о том, что он может умереть или стать инвалидом. Разве недавний сон, в котором он встретился с умершими родителями, не был предостережением о такой опасности? А если так, он должен постараться о том, чтобы открылась тайна, которая тяготила его душу, - тайна гибели Сергея Чермных. Завтра утром из редакции, на свежую голову, он позвонит Жилину, и если тот не ответит, его руки будут развязаны...
На следующий день на смену затянувшейся слякотной оттепели в Ордатов вдруг пришла настоящая зима: с утра повалил густой, пушистый снег, который не таял, а влажной, рыхлой массой облеплял всё - ветви деревьев, скамейки во дворах, припаркованные автомобили и фигуры прохожих. Быть может, благодаря перемене погоды Каморин с утра чувствовал себя неплохо. Едва проснувшись, он измерил давление и обрадовался: 134/84, совершенно нормальное! Он добрался до своего рабочего места в редакции весь в тающей снежной каше, с мокрым лицом. Как всегда, вместе с наступлением зимы к нему пришло бодрое чувство какой-то отрадной перемены, назревающей в его жизни. Он поискал в памяти: что же это может быть? Ах да, ну конечно же: он уходит из редакции! Хотя есть и что-то ещё... И вспомнил о том, что должен позвонить Жилину.
На миг ему стало совестно: почему именно в связи со смертью этого человека, который не сделал ему ничего плохого, он ожидает в своей жизни перемену к лучшему? И немедленно, как бы извиняясь перед кем-то, нашёл себе "оправдания". Ведь его предчувствие какой-то хорошей перемены было невольным, подсознательным откликом на первый снег. Ну а потом, Жилин всё-таки совершил преступление, и притом очень тяжёлое, из-за которого на допрос уже таскали его, Каморина. И не далее, как дней десять назад, к нему снова звонил следователь Бурило и спрашивал, нет ли у него какой-то новой информации для следствия. Так что Жилин всё-таки виноват не только перед убитым Чермных, но и перед ним, Камориным...
