– Дело не в этом. – Она опустила глаза и машинально передвинула телефон.
– Тогда выражайтесь яснее!
– Признайтесь, Кирилл не угрожал вам…
– Ну, предположим…
– Тогда почему вы соврали следователю?
Шмельцов наконец сдался:
– Я должен защищаться. Меня чуть не приняли за преступника! На оружии нашли его отпечатки. К чему теперь эти разговоры?
– Значит, Кирилл не угрожал вам?
– Нет, не угрожал.
– Не запугивал?
– Да что вы заладили… – Шмельцов швырнул на стол деньги, схватил шляпу и забрал свою трость. – Мне пора! – Однако, сделав несколько шагов, обернулся: – И вы не спросите, с кем уехала Марго Никодимцева?
– С кем? – Лионелла задала вопрос безо всякого интереса.
– С Мишелем Петуховым.
– Да бросьте… – От удивления у нее вытянулось лицо.
– Можете поверить, у них – давний роман.
Укрывшись за декорациями, Ефим дождался, пока со съемочной площадки уйдет последний человек. Дверь закрылась, и где-то со стуком опустился электрический рубильник.
Павильон погрузился в абсолютную темноту. Впрочем, уже через минуту Ольшанский убедился в том, что ничего абсолютного не бывает. Скудные лучики света из коридора, пробившиеся через неплотно прикрытую дверь, позволили ему найти декорации, в которых стоял диван. Улегшись на него, Ефим остался один на один с бессонницей.
Всю ночь Ольшанский грезил о Гарбо. Бессонница перемещала в его мозгу мириады мыслей и неоформленных образов. Он видел дивное лицо Гарбо так ясно, что мог разглядеть огромные синие глаза, нежный рот с изогнутой, словно лук Купидона, верхней губой. Ее божественное тело тревожило и порождало желания.
«Мой разум видит реальность…»
«Девочка-служанка из Швеции, с лицом, которого с любовью коснулся творец…»
«Ее лицо очень обманчиво…»
Куцые, оборванные мысли к утру оформились в истину:
«Чтобы побыстрее увидеть ее, нужно заснуть».
Кто-то крикнул по-английски:
– Включай!
Ольшанский проснулся и сел на диване. В глаза ударил яркий свет, и тот же голос прокричал:
– Тишина! Снимаем! Мотор!
Почувствовав себя тараканом, на которого прицелились тапкой, Ефим скатился на пол и заполз за китайскую ширму. Оказавшись там, услышал характерный стрекот камер и понял, что идет съемка. Достал из жилетного кармана часы, взглянул на них и прошептал:
– Ну, я идиот…
Сказав эти слова, он каким-то животным инстинктом почувствовал, что за ширмой кроме него еще кто-то есть. Резко обернувшись, Ефим увидел обезьянку, одетую в камзол и серебристые шаровары. Она склонила голову набок и вдруг испуганно закричала.
– Стоп! – завопил тот же голос. – Черт бы вас всех побрал! Тишина! Кто за этим следит?!
Ефим Ольшанский в ужасе зажмурился, и, когда вновь открыл глаза, обезьянки за ширмой уже не было.
– Ловите ее! Ловите! – Послышались топот ног, чей-то хохот и вопли животного.
Ольшанский выглянул из-за ширмы и понял, что съемка велась в соседних декорациях, которые стояли бок о бок. Однако сбежать он не успел – на площадке появилась женщина-декоратор и стала выставлять на стол перед зеркалом цветные флаконы. На помощь ей пришел бутафор.
Вскоре вся площадка, где Ефим провел ночь, заполнилась какими-то людьми. Одни чистили ковер, другие расправляли тюль и переносили кадки с цветами. Наблюдая за ними сквозь щель из-за ширмы, Ефим с ужасом ждал, когда его обнаружат. Но его не замечали, все были заняты делом.
Это несколько успокоило его, и он решил как ни в чем не бывало выйти из-за ширмы и смешаться с толпой. Однако, по иронии судьбы, в этот момент к декорациям съехались камеры и включились софиты.
– Сцена сто двадцать пять, будуар Маргариты!
Откуда-то из темноты послышался голос помощника режиссера:
– Всем приготовиться. Где мисс Гарбо?!
Услышав шорох шелковых юбок, Ефим почувствовал, как угасает его сознание.
– Я готова… – произнес низкий чувственный голос.
– Тишина! Мотор! Начали!
Шлепнула хлопушка, раздались тяжелые мужские шаги.
– Вы? – спросил все тот же чувственный голос, который, без сомнения, принадлежал самой Грете Гарбо. – Что случилось? У вас тоже больной вид.
Мужской голос ответил:
– Не могу видеть ваши страдания.
– Пустяки… Устала немного.
– Вы убиваете себя.
– Даже если так, это заметно лишь вам. Ступайте лучше танцевать с хорошенькими девушками. – Она рассмеялась: – Идемте, я тоже выйду. Вы как ребенок.
Послышался шорох платья.
– У вас руки горят, – сказал мужчина.
– Полагаете, их можно остудить слезами?
– Маргарита, я ничего не значу для вас и даже не надеюсь. Но вам нужна забота. Позвольте мне заботиться о вас…
– Это вы от вина так расчувствовались, – проговорила Гарбо.
– По-вашему, все эти месяцы я был пьян, когда ходил под вашими окнами?
– Нет, навряд ли.
И вновь зашуршали шелковые юбки.
– Так вы готовы обо мне заботиться? Целыми днями?
– О да! С утра до ночи!
Гарбо хрипло рассмеялась:
– Не понимаю, на что вам такая обуза. Со мной трудно, у меня капризный характер.
