Но Хенике — вот и сейчас, сидя возле ожесточенно считающего Берри, Франц с удовольствием это вспоминает, — но Хенике не подозревал, до чего находчив его лучший математик, и уж тем более не догадывался, что именно он, Хенике, некоторым образом будет содействовать их окончательному примирению и даже подарит друзьям общую тайну, над которой Франц хохотал с Берри так же безумно, как некогда хохотал с Берто.
«Знаешь, старик, такого номера в школе никто не откалывал!»
«Ты прав, Берри, я обалдуй».
Имя Бернард он переделал на американский лад, так и пошло. Но с чего все началось, они никому не рассказали, даже Ирес — и той нет.
Итак, после уроков их оставили переписывать контрольную. Берри сидел на последней парте, Франц на первой, а между ними с загадочной усмешкой болтался Хенике и отнимал у Франца последние крохи уверенности. Давно он уже не испытывал такого унижения, как в эти полчаса, над чистой тетрадью. Оглянувшись, Франц заметил, что Берри показывает на спину Хенике, а когда Хенике подошел к нему и, склонившись над тетрадью, с приветливейшей улыбкой сказал: «Маловато, маловато», он увидел записку, приколотую булавкой к спине учительского пиджака. Решался вопрос жизни и смерти — и Франц сумел отколоть записку.
«Я обычно продумываю все до конца, а потом уже начинаю считать».
«Будем надеяться, что у вас останется время изложить свои мысли на бумаге».
Времени хватило, чтобы решить первую задачу и приступить ко второй. Большего от Франца никто и не ждал. Все были довольны, в том числе и Хенике.
Берри отодвинул тетрадь и со стуком положил ручку. Праздный вид Франца выводил его из себя.
«А любопытно было бы хоть раз статистически установить… Будь спокойна, родина моя».
Он никак не мог понять Франца. Временами он не сомневался, что Франц — свой в доску и, хотя порой на него находит блажь, дело с ним иметь можно. А временами Франц казался ему заносчивым пижоном, который бог весть что о себе воображает. «Отсталая личность. Навязалось чадушко на нашу голову. А я еще, дурак, в шефы полез. Попробуй справься».
Таково было его первое впечатление о Франце, и в те минуты, когда Франц выводил его из себя, он снова обращался к прежним мыслям.
— Ну и тупая же ты личность, — сказал он.
Чем больше кипятился Берри, тем спокойней делался Франц. На Берри он никогда не сердился. Берри всегда откровенно высказывал свое мнение, и Франц уважал его за это. В разговорах с остальными Франц явственно ощущал, как они стараются быть снисходительными, как щадят его, памятуя, откуда он приехал. А Берри чихал на то, обидится Франц или нет, если он, Берри, открыто выскажет свое мнение, Франц даже завидовал этой способности Берри говорить правду при любых обстоятельствах. Не исключено, что Берри чувствует за собой своего рода надежный тыл, и потому может без раздумий переходить в наступление. Ему не надо подстраховываться, и у него есть почти безошибочное чутье, помогающее отличить правду от лжи.
— Спасибо за комплимент, — сказал Франц. — А знаешь, как я смотрю на людей, которые втихаря, украдкой покидают отечество, первое социалистическое государство рабочих и крестьян?
— До чего ж ты любишь копаться в отрицательных сторонах жизни, словно не видишь ничего другого. Тебе надо бы сходить к психологу.
— Вот и Берто мне то же советовал.
— Отвяжись от меня со своим Берто.
— Вы удивительно схожи.
— При одном решающем несходстве: он смылся, а я живу здесь. Ладно, давай решать. От твоих разговорчиков меня с души воротит.
Берри снова принялся считать.
Чем дольше Франц жил здесь, тем меньше он понимал некоторые стороны здешней жизни. Он надеялся понять многое здесь, на месте, получить ответ на все вопросы, а вопросов стало больше, чем прежде. Он так и не понял, что именно удерживало здесь одних, отталкивало других, а его, Франца, и вовсе раскололо на две части.
— Как ты думаешь, из ста процентов школьников, состоящих в СНМ, все сто процентов настоящие?
На сей раз Берри даже не положил ручку, он ответил, не отрывая взгляда от тетради:
— Их не сто, а девяносто восемь.
— Не будем торговаться.
— А я и не собираюсь торговаться. Просто точности ради…
— Ну хорошо, пусть девяносто восемь. Они все настоящие?
— Нет.
Берри обладал поистине сокрушительной честностью. Виссендорф, тот бы начал ходить вокруг да около, мол, так ставить вопрос нельзя, мол, как это, настоящие или ненастоящие.
Берри поднял глаза:
— Собираешься вступить?
— Отчего ж, если выкинете всех ненастоящих.
— Слишком малая отдача для такой грандиозной акции, — сказал Берри. Он снова обрел свое спокойствие и насмешливо улыбался Францу. — Мой тебе совет, оставайся, где ты есть.
«Как, по-твоему, что ты за тип?»
«Слишком малая отдача».
«Верно».
Это уже разговорчики в духе Виссендорфа. Правда, Берри и сам невысокого мнения о Виссендорфе. В этом они оба сходились. Вот и опять нечто, чего Франц не мог понять. И не успокоился до тех пор, покуда не высказал это вслух:
«Социализм победит. И Виссендорф — знаменосец его».
Но Берри больше не поддавался, сохранял полное спокойствие.
