Томас впервые видел, чтобы Арнольд так разгорячился. Чем-то этот долговязый и сухопарый парень с непомерно длинной шеей напоминал Рёкница.
«Бывший каменщик наставляет учеников Платона и Аристотеля».
Оказывается, У Арнольда есть умение в нужный момент убедительно сказать о главном. Как тот раз, в актовом зале, когда Арнольду пришлось выступать перед родителями и отбиваться от нападок.
«Я не могу скрыть свое удивление по поводу того, что в десятом «В» классе, в классе древних языков, сменили классного руководителя. Не подумайте, будто я что-либо имею против господина Арнольда, нового руководителя. Я уважаю его как вполне достойного человека. Но господин Мейснер как опытный преподаватель и альтфилолог — я исхожу из этих, и только из этих соображений — скорее уместен на посту классного руководителя десятого «В», нежели любой другой педагог».
На эти обкатанные фразы папаши-гидрогеолога Арнольд ответил с такой силой откровенности, что сам Мейснер не утерпел и выступил — поддержать коллегу. После чего Томасу не оставалось ничего иного, кроме как высказаться о ломке старых привилегий на образование, о величии эпохи, делающей реальным путь от каменщика — через рабфак — к университетской скамье.
Арнольд вдруг устыдился своей столь пылкой речи, которая к тому же показалась ему чересчур патетической. Он снова взял линейку, но тотчас с улыбкой положил ее на стол. Перед Томасом стоял уже не прежний, робкий и неопытный новичок, перед Томасом стоял соратник, с которым нельзя не считаться.
— Итак, решено, никаких общих собраний, верно, Томас? Слишком много чести для Ридмана.
Впервые секретарь назвал его Томасом.
— А когда будем об этом говорить в классах?
— Сегодня же. На ближайшей перемене соберем партгруппу, потом ты поставишь в известность учителей. Вот что прежде всего. Да и, кроме этого, нам еще много чего придется делать.
Томаса удивила спокойная уверенность, с какой Арнольд принимал решения, будто старый работник.
Когда он собрался уйти, Томас сказал:
— Ты меня извини. Но твоя линейка мне, ей-богу, действовала на нервы.
— Бывает, бывает, — сказал Арнольд.
Рут хотела уйти вместе с ним, но Томас удержал ее. Он сам затворил дверь за секретарем.
Какое-то мгновение они, немного смущенные, молча стояли друг перед другом.
Потом Томас сказал:
— Все-таки странно. Каждый день видишься с человеком, работаешь вместе и лишь внезапно открываешь его для себя.
Герберт прервал работу над составлением проекта и позвонил Томасу. Он с нетерпением ждал, покуда Томас снимет трубку, пуще всего боясь, что брата не окажется дома. Вот уже несколько дней он жил в постоянном нетерпении и тревоге. Началось все с того, что он пошел к доктору Ралову, своему научному руководителю по заочному курсу, и заявил, что не готов к сдаче экзамена.
«Я не настолько усвоил материал, чтобы предстать перед экзаменационной комиссией».
«Предэкзаменационный невроз чистейшей воды. Мы ведь не звери. Мы прекрасно сознаем, какая нагрузка для человека заочное обучение. Словом, без паники».
Пришлось взять себя в руки. Скверно получилось. Сказать следовало так: «Я не могу сосредоточиться, когда занимаюсь самостоятельно. Я не в состоянии хотя бы полчаса удерживать в голове основные тезисы. Сущность искусства и его специфические особенности. Теория познания и социальные основы искусства. Я не справляюсь с материалом, переходя ко второй главе, я успеваю забыть первую». Но он не нашел в себе сил выложить все перед этим человеком, который, будучи моложе его лет на десять, уже защитил кандидатскую и собирается защищать докторскую, он не мог показать себя таким ничтожеством, это было бы унизительно.
«Политическая напряженность текущего момента неизбежно влечет за собой сотни новых задач для меня — по долгу службы. Надеюсь, вы меня понимаете».
«Разумеется, господин Марула, разумеется. Но что нам делать? Ведь освободить вас от экзамена никто не может».
«Конечно, нет. Я просто хотел просить, чтобы его перенесли на более поздний срок».
Томас снял трубку, и Герберт сказал, что хочет к нему зайти поговорить.
— Когда?
— Прямо сейчас, если ты не возражаешь.
— Да, конечно, не возражаю, пожалуйста.
Герберт теперь не мог уделять достаточно времени ни одному делу. Любая неожиданная мысль до такой степени им завладевала, что он бросал все остальные дела и так же неожиданно приступал к ее осуществлению. Он был вечно занят и при этом ухитрялся ничего не делать.
— Если будут искать, — сказал он секретарше, — звоните: двести девяносто один два нуля. Я у директора гердеровской школы.
— На шестнадцать часов записан товарищ Тиме из «Работы с молодежью и домашнего воспитания».
— Я вернусь. В случае чего, пусть подождет.
У него возник вполне определенный план. Можно поставить новый, очень интересный опыт. И ставить его будет Томас. На самого министра произвели впечатление мысли, высказанные на вчерашней конференции. В перерыве он подошел к нему, и они вместе пошли пить кофе.
