Он хотел, конечно же, хотел. Был должен. Для чего ж еще он слонялся целых два дня по этой улице? Он должен узнать, что к чему. Оказалось очень мерзко. Отвратительно. Он забыл уже, как выглядит та женщина, запомнил только собственную растерянность, любопытство, прикосновение женских рук к его телу, скованному страхом. Все было подчинено одной мысли, одному усилию: выдержать, не сбежать, как тогда.
«Ты небось первый раз сподобился?»
Он не мог говорить, он молча протянул ей деньги.
«Ну, ступай».
«Человек по природе своей есть общественное животное, богом, сотворенное для общения, включенное в великую семью человеческую».
Если все как следует обдумать, ему осталась только одна дорога — к дяде Максу. Без дяди он пропадет, ему надо выговориться. Вдобавок и денег у него слишком мало, не хватит даже, чтобы оплатить счет в этом занюханном отеле на окраине. Придется дяде перевести деньги телеграфом, пока в дело не вмешалась полиция.
Франц подозвал официанта, заплатил, добавив на чай, и, увлекаемый людским потоком, пошел по центральной улице Нюртенштейна.
Вестфаль возлагал большие надежды на бюрократическую машину юстиции. Все должно идти заведенным порядком, а он, Вестфаль, в чем нет никаких сомнений, выродок среди узников Штуденбаха, ублюдок, поскольку, с одной стороны, находится в предварительном заключении, с другой — уже отбывает наказание. Нарушение правил. Правда, ни начальник тюрьмы, ни тюремный инспектор, ни другой более высокий чин в юридической иерархии не смутились этой неувязкой и без проволочек облачили Вестфаля в полосатый арестантский костюм, хотя последний приказ об аресте гласил всего лишь: «сообщение о себе заведомо ложных сведений» (следствию в короткий срок удалось выяснить, что Гюнтер Штадлер, коммивояжер из Австрии, есть не кто иной, как Карл Вестфаль, осужденный к сорока восьми месяцам тюремного заключения). Его же, Вестфаля, демократические и гражданские чувства были оскорблены подобной неувязкой. Во всяком случае, он ссылался именно на это обстоятельство, когда потребовал, чтобы его вторично отправили к следователю. Ибо основной принцип деятельности не менялся для него и в тюрьме: легально — когда можно, нелегально — когда иначе нельзя.
Он по собственной глупости угодил полиции в руки. Он вообразил, будто находится в безопасности, и дал им возможность три часа наблюдать за собой, а сам даже не подозревал о том. Вспоминая о случившемся, он до сих пор осыпал себя ругательствами. Да, Вестфаль, стареешь, нет уже прежней собранности. Но, ругая себя, он обретал силу, и сила помогала ему бороться с подступающей усталостью, с депрессией, пробуждала ненависть. Как это говорил старший правительственный советник?
«Между политическим и уголовным преступником не существует де-факто четких границ: вор ставит под угрозу мою собственность, убийца — мою жизнь, государственный преступник — мое общественное бытие. Вы должны понять, что я в той же мере предпочитаю статус-кво, в какой вы его отвергаете».
Старший правительственный советник доктор Мейснер, начальник тюрьмы в Париже в годы фашистской оккупации, сумел остаться при своем статус-кво. А он, Карл Вестфаль, заключенный концлагеря Бухенвальд в годы фашистской диктатуры в Германии, равным образом остался при своем статус-кво. Именно этот статус он и отвергал в такой же мере, в какой доктор Мейснер предпочитал его.
Вестфаль знал: не давать им покоя. Не уступать. Одно заявление за другим, одна жалоба за другой. Параграфы против параграфов, демократия против демократии. Они должны уступить, чтобы их оставили в покое, они отправят его — он волновался, когда думал об этом, — по маршруту: исправительное заведение Штуденбах — тюрьма Нейбек — тюрьма Корнис — Дворец правосудия — окружной суд — полицей-президиум. И снова полицей-президиум — окружной суд — Дворец правосудия — Корнис — Нейбек — Штуденбах. По дороге все и должно произойти, где-нибудь, когда остановится автобус. Или нет, не где-нибудь. Желательно перед Дворцом правосудия. Там самое оживленное движение. Выдернуть руку из наручников, оглушить часового, который будет стоять у дверей машины, использовать замешательство, постараться, чтобы как можно большее число пешеходов отделило его от часового. Тогда они не осмелятся стрелять.
«Не стройте ложных иллюзий, Вестфаль. Для следователя ваш случай не представляет затруднений. Вполне обычный арест».
Не так, так эдак. Должна же быть какая-то зацепка. Хоть какая-то.
«У меня серьезные замечания по поводу моего ареста, господин вахмистр».
«Чего, чего?»
«Я ведь сказал: серьезные замечания, представляющие, как я полагаю, интерес для следователя, господин вахмистр».
«Да вы просто чокнутый, ну ладно, пишите заявление».
Идея, возникшая у него, и впрямь граничила с безумием. Она была совершенно необычной и в то же время занятной. Вестфаль и сам не надеялся, что ему предоставится возможность осуществить ее. Но мысль о сцене, которая разыграется у следователя, помогла ему прожить те дни, когда он ждал ответа.
«Итак, господин Вестфаль, какие у вас есть замечания?»
