— Между прочим, директор здесь я, а не Неймюллер, — ответил Томас.
Он не привык прятаться за чью-нибудь спину, этого у него не отнимешь. И это производит впечатление. Может быть, причина просто в излишней самоуверенности или в нежелании считаться с чьим-то мнением? Такова оборотная сторона медали. Но Томас, который, никого ни о чем не спрашивая, перешагивает через сомнения, поступает, как находит нужным, и не боится риска, такой Томас будет снова и снова привлекать ее. Правда, вместе с юношеским энтузиазмом, с безоглядной преданностью делу в нем уживается и другое — он слишком быстро остывает. Она так и не сумела за все время их знакомства одолеть эту противоречивость. Вот почему тяга к нему чередовалась в ней с неприязнью.
— Боюсь, как бы с тобой не стряслась та же беда, что и четыре года назад.
Он поглядел ей в лицо. Она стояла так близко, что до нее можно было дотронуться.
«За чем же дело стало?»
Ах, как все тогда казалось просто.
«Какие у тебя глаза, Рут, так и хочется их поцеловать».
«За чем же дело стало?»
Никогда он не сможет ее забыть. Даже Катя и та не вызволила его из плена.
«Томас, а почему ты так и не женился?»
«Ты бы пошла за меня, Катя?»
«Да».
Желание обладать Рут никогда его не покидало. Теперь он ясно это ощутил. И она тоже ощутила, что между ними что-то назревает и может прорваться сейчас, здесь, в этой комнате, полуспальне-полукабинете, может, но не должно, ибо это будет недостойно их обоих.
— Мой отец бежал из тюрьмы.
Она сказала это ни с того ни с сего, чуть поспешно.
— И ты только сейчас мне об этом говоришь?
Томас обнял рукой плечи Рут, отвел ее к креслу, усадил, сам сел за стол, как раз напротив, и взял ее руки в свои.
— Рассказывай.
Рассказывать было нечего. Она знала одно: он на свободе, хотя, может быть, в данную минуту уже снова лишен ее.
— Я боюсь, вдруг они опять его схватят?
Он не знал, как избавить ее от этой боязни, а избавить хотелось. Он пожимал ее руки, поглаживал их, и Рут не возражала, была даже признательна, ибо чувствовала, что он хочет ей помочь, что он угадал ее страх и сделал то единственное, чего следовало ожидать: выразил готовность быть рядом с ней, когда понадобится.
Когда Рут немного спустя вернулась домой, она нашла в почтовом ящике телеграмму.
«Прилетаю четверг девять вечера. Герберт».
Рут обрадовалась, решила утром позвонить в окружной совет, чтоб шофера предупредили, что она тоже хочет ехать в Берлин встречать мужа.
Ганс не любил, когда Анна в служебные часы оставляла салон и приходила к нему. Но последнее время она часто так поступала, а он знал, что это вызывает ненужные разговоры среди клиентов и служащих, да и вообще так дела не ведут.
Он видел, как она приближается к нему короткими торопливыми шажками, тщетно пытаясь улыбаться на ходу покупателям и продавцам. Это его раздосадовало, Анна совсем не умеет держать себя в руках, открыто показывает свое возбуждение. Не задержавшись в торговом зале, она прошла в его кабинет, он поспешил за ней и, покуда шел позади, установил, что она начинает толстеть.
«Испортишь ты себе жизнь, Ганс».
Наверно, мать была права. Анна так по-детски ревнует, просто невыносимо, и чем дальше, тем хуже, возраст, ничего не поделаешь. А ведь он вовсе не изменял ей, хотя и мог бы. Не хватало времени, да и желания тоже. И сила и энергия нужны были ему для того, чтобы наверстать упущенное, между прочим, и те три года, которые он военнопленным оттрубил на французской шахте, когда другие заводили деловые связи. И меховой салон, и обувной магазин были, по сути, его собственностью, хотя юридически их владелицей считалась Анна.
— Я не хотел бы, — так начал Ганс, предварительно закрыв за собой дверь, но Анна не дала ему договорить, она даже не обратила внимания на его досаду, всецело поглощенная своими мыслями:
— Франца арестовали.
То, что совсем недавно казалось невероятным, теперь, после того как она высказала это вслух, обрело несокрушимость истины. Человек, который час назад приходил в меховой салон, умел выспрашивать и держался с вызывающей наглостью.
«Когда вы видели Вестфаля последний раз?»
«Боже мой, я его вообще ни разу не видела».
«А ваш сын?»
«Что это значит?»
«Вестфаль бежал из тюрьмы».
«Уж не думаете ли вы, что мы прячем Вестфаля у себя дома?»
«Нет, но сына вашего мы арестовали».
Анна ожидала, что Ганс воспримет эту новость так же, как и она, — с ужасом. Но он отнесся ко всему, как к милой шутке.
— Что он натворил?
— Его арестовали, — повторила она.
— Где он есть-то?
Он был убежден, что Анна переоценивает случившееся, как вообще переоценивает все относящееся к Францу. Ничего страшного Франц натворить не мог. Он не из того теста.
— Вестфаль бежал, — сказала Анна.
Ганс уже это знал. Прочел утром в газете. И весьма одобрил. И от души пожелал Вестфалю благополучно и без задержек добраться до зоны. Тогда бы они навсегда от него избавились, и притом весьма пристойным способом. Даже отдаленное родство с этим человеком было не очень приятно.
— Знаю, — ответил Ганс, — но при чем здесь Франц? Он Вестфаля даже не видел.
