Последние годы Герберт нечасто предавался подобным размышлениям. Не было повода, да и времени, признаться, тоже не было. И вообще это не по его части. Но вот уже несколько месяцев он ощущал в себе растущее недовольство. Недовольство накатывало и заставало его врасплох, как сейчас, в зале для транзитников. Тогда он терял уверенность, легкость и чувство превосходства, без которых нельзя вести разговоры с людьми, тогда он предпочитал оставаться наедине с самим собой. Неоднократно пытался он отыскать причину происходящих в нем перемен. Покамест он ни с кем об этом не разговаривал, даже с женой. Непонятная робость мешала ему.
Женский голос объявил по радио, что начинается посадка на Стамбул, и повторил свое сообщение на четырех языках. Времени оставалось то ли час, то ли два. И работа в Халленбахе от него не убежит, чего же он так тревожится?
Он полистал свой рабочий календарь: заседание совета, районная конференция школьных работников, открытие клуба, обсуждение работы театра — снятие с репертуара «Золотого колодца». Решения пока нет, но лично он, Герберт, считает «Золотой колодец» формалистским трюком, искажающим действительность, отмеченным печатью скептицизма и уныния, предающим забвению те силы, которые ведут нас вперед. Герберт не уставал подчеркивать, что выступал и будет выступать против идеологических компромиссов. Разговор с режиссером, драматургом и актерами должен состояться уже завтра. А, вот оно что! Герберт обрадовался, подыскав наконец объяснение своей непонятной тревоге и внутреннему беспокойству: он боится пред-стоящего обсуждения. Это называется: дожили, но ничего, у него еще достанет сил посмеяться над своими страхами.
Герберт отчетливо сознавал, что не может избавиться от противоречия. Он сердцем чувствует, что целый ряд сцен в «Золотом колодце» вольно или невольно подрывает основы социалистического государства. Но если разговор пойдет на профессиональном уровне, такими высказываниями не отделаешься. Ему ткнут в нос, что искусство живет по своим законам, начнут толковать о драматургических единствах, цитировать Брехта, Лессинга и Бехера и тем самым разрушат самую основу его выступления. Они не посчитаются с его мнением, в лицо не скажут, но дадут понять, что он невежда, ничего или очень мало смыслящий в искусстве. Да и откуда ему смыслить?
«Чувства — это еще не доказательства. Понимаешь, Герберт?»
Разумеется, Фокс прав. Но Герберт не виноват. Восемь месяцев учительских курсов да полгода окружной партшколы. Надолго ли хватит запасов? Может, разумнее всего пойти к Фоксу и, прямо сказать: «Так дальше не пойдет. Для меня настало время отступить на второй план. Я отдал все, что мог». Это было бы достойным отступлением. Или наоборот, постыдной сдачей, капитуляцией? Откуда ему знать?
Снова прозвучал из громкоговорителя низкий женский голос. Объявили рейс на Берлин.
Герберт посидел еще немного, потом встал и последовал за остальными пассажирами к выходу.
В берлинском аэропорту Шёнефельд Рут встречала Герберта. Они слишком поздно выехали из Халленбаха, и Рут опасалась, что самолет сядет раньше, чем они доберутся до Шёнефельда. Целый день она пыталась дозвониться к Фоксу, Фокс — член политбюро, он должен знать обстоятельства побега, думалось ей, и сможет сказать, какие шаги они предпринимают для обеспечения безопасности отца. Безопасность могла означать только одно: перебраться сюда. Но Фокс знал не больше, чем она.
«Я считаю, что незачем было извещать тебя о побеге отца. Неизвестность может доконать человека. Но теперь ты все знаешь, так что изволь терпеть. Вестфаль ничего не делает с бухты-барахты. Он обдумывает свои поступки».
«Неужели ты не понимаешь? Я хотела бы немедля увидеться с ним».
«Мало ли что я понимаю».
Фокс прав, нервы у нее слабоваты. Но, даже признавшись в собственной слабости, она не одолела свой страх и свою тревогу. И эти чувства так занимали ее, что ни для чего другого уже не осталось места. К примеру, несколько дней назад она была убеждена, будто они с Томасом после того, что между ними было, не могут работать в одной школе, а теперь все эти рассуждения выглядели ничтожными и незначительными. Есть отец, есть опасности, его подстерегающие, его жизнь, в которой надежда на свободу перемешана с риском снова угодить за решетку, и на фоне этих тревог нельзя думать о своих сугубо личных делах. Вот и вчерашний поход к Томасу еще раз об этом свидетельствует.
«Рассказывай».
Разговор с Томасом об отце, хоть и ненадолго, вернул ей покой, можно сказать, счастье. Теперь ей уже не казалось столь важным, что именно Герберт зазвал Томаса в Халленбах. Любые трудности можно преодолеть, надо только поговорить друг с другом.
«Узнаю свою Рут — все сваливает в одну кучу».
Вот о чем думалось ей, когда она сидела в зале аэропорта. Самолет опаздывал на два часа.
Герберт сразу увидел Рут, едва вошел в зал паспортного контроля. Она стояла возле дверей рядом с шофером и махала ему рукой. У нее была привычка подниматься на цыпочки, когда машет. Герберту это нравилось.
